Чтение онлайн

Итак, поколение русских профессоров, преподававших в Московском университете к началу преобразований, своим формированием во многом обязано деятельности Дружеского ученого общества, усилиям Хераскова, Шварца, Новикова. К началу XIX в. полученный импульс уже в значительной степени затухает. Профессора, средний возраст которых приближался к 50 годам, доживали свой век, хотя московские студенты еще восхищались отдельными яркими личностями — Страховым, Политковским. Образ жизни, который вело большинство профессоров, не отличался яркими красками. Круг их общения не выходил за пределы университета, все они образовывали дружескую компанию, возникшую еще в молодости и резко отделенную от остального общества. Члены этой компании — Страхов, Панкевич, Антонский, Политковский, Сохацкий, Брянцев, Гаврилов, Аршеневский, Снегирев — обычно обедают вместе в доме у одного из друзей. Они часто отправляются вместе гулять: их любимые прогулки — в Измайлово, вдоль Москвы-реки, по Калужской дороге к Донскому монастырю. В Донском монастыре архимандритом служит брат профессора Прокоповича-Антонского Владимир. На обедах у него бывал Н. Н. Сан д у нов, еще служивший в Сенате, X. А. Чеботарев, некоторые студенты. Эти обеды не слишком отличались монастырской сдержанностью. «Посреди высоких лип, пьяных монашеских, Харитона Чеботарева лиц и бонмо обер-секретаря Сандунова приносил я чистую жертву Бахусу прекрасным пуншем, пивом и Венгерским», — пишет в дневнике студент Н. Тургенев [89] .

Здесь нужно отметить, что пристрастие к спиртному не миновало многих профессоров университета и эта черта ничем не выделяла их из рядов неблагородного, «пьющего» сословия российских жителей. Нужны были почти героические усилия, чтобы расстаться с привычками молодости. Например, профессор Панкевич еще со студенческих лет сильно пил, но его вылечил Политковский, поставив Панкевичу фонтанель на левую руку, которую тот с тех пор постоянно держал за пазухой, так что во всем обходился без ее помощи, даже когда лечение кончилось, за что и прослыл одноруким. Ему пришлось поменять и другие привычки: он отвык от табака настолько, что не терпел и запаха его в комнате, где кто-нибудь курил. Хорошо помнивший Панкевича И. М. Снегирев ставил его в пример как человека честного и прямодушного, победившего свою натуру. Панкевич жил один, сам себе готовил и прибирал, всегда ходил пешком, даже отправляясь в далекий Донской монастырь, который очень любил. Чтобы не тратиться на извозчика и вместе с тем побороть дорожную скуку, он брал с собой мешочек каленых орехов; это называлось у него «ехать на орехах». В городе он никому не кланялся, не делал визитов, сам принимал гостей изредка и тогда допускал единственную роскошь — поил их самым лучшим, дорогим чаем [90] .

Фигура Панкевича, действительно, типична, если мы говорим об образе жизни московских профессоров старшего поколения. Их неизменными чертами были скромность, бережливость, некоторая замкнутость, застенчивость. Не посещая ни званых вечеров, ни светских развлечений, они ограничивались народными гуляньями под Новинским или на Пресненских прудах, где попадали в среду таких же простых людей, какими чувствовали себя сами; регулярно ходили в церковь, а по праздникам в Успенский собор. Неуютное чувство, ощущение неловкости заставляло их избегать светского общества. Однако настоящей душой всей компании профессоров был человек неординарный, выделявшийся из общей среды, о котором современники оставили совсем иные воспоминания, — П. И. Страхов.

«Редко увидишь такого человека — статного без принуждения, величавого без напыщенности, красивого без притязательности, вежливого без манерности. Сам вид его внушал уважение» [91] . Петр Иванович Страхов родился в семье священника, выходца из дворян, и своим дворянскими корнями очень гордился. С ранних лет поступив в гимназию университета, он окунулся в атмосферу новиковского кружка. В 20 лет он — личный секретарь Хераскова, талантливо играет в пансионском театре, под руководством Новикова занимается переводами, в том числе трудов Сен-Мартена, давшего название московским мартинистам. В 26 лет он отправляется в Европу, откуда возвращается сложившимся ученым, готовым занять кафедру российского красноречия. Но эта кафедра за время его отсутствия оказалась занята, и на несколько лет он получает должность инспектора университетской гимназии, а с 1789 г. после смерти профессора Роста вступает на освободившуюся кафедру опытной физики. Всесторонняя образованность и талант оратора позволили Страхову за несколько лет вывести свой предмет в число самых популярных в университете. Его лекции сочетали красноречивое изложение материала и интересные опыты. Из аудитории до квартиры профессора провожали толпы слушателей, которым он дорогой давал ответы на вопросы. Благодаря своему приятному голосу Страхов не только сам с блеском выступал в публичных собраниях, но и читал речи за других профессоров — Брянцева, Панкевича, Чеботарева — так, что последний плакал при этом. Необыкновенная память его поражала воспитанников университета — за 25 лет инспекции над гимназией он помнил всех ее учеников по именам [92] .

Страхов был в полной мере светский человек, любил театр, который, как он считал, учит светской благопристойности. Особое уважение к Страхову чувствовал М. Н. Муравьев, между ними существовало полное взаимопонимание относительно целей и средств университетских реформ. Именно в ректорство Страхова созданная Муравьевым ученая республика достигает расцвета.

Не меньшую симпатию испытывали к нему его друзья-профессора. Особенно дружил Страхов с профессором философии Брянцевым, жившим вообще очень уединенно и почти нигде не бывавшим. Снегирев вспоминает, что вне университета Брянцева можно было увидеть только в Успенском соборе, вместе со Страховым, всегда у одной и той же колонны. Брянцев сопровождал Страхова в Нижний Новгород, когда они спасались от французов в 1812 году. Из других его коллег назовем X. А. Чебота рева, с которым Страхова связывало давнее масонское товарищество. Многие соседи Страхова по университетским квартирам пользовались его прекрасной библиотекой, как передают, одной из самых богатых в Москве, содержавшей, кроме книг, собрание летописей, писем, монет — богатство, равное целому музею университета. Все эти коллекции погибли в московском пожаре, так же как и библиотеки многих других профессоров, известных в Москве библиофилов. Там же сгорели и дневники Страхова, в которых он описывал свою жизнь в университете и путешествие по Европе — уникальный исторический источник!

Благодаря выдающемуся положению среди профессоров Московского университета Страхов и в университетском совете играл особую роль — как во время своего ректорства, так и после этого. Его биограф пишет, что половина профессоров (как мы теперь понимаем, это именно те старые профессора, о которых мы только что говорили) не подписывали журнал совета, прежде чем его подписывал Страхов. В его отсутствие откладывалось решение важных проблем [93] . Таким образом, те профессора, которые по складу своего характера не слишком активно участвовали в делах университетской республики, делали Страхова выразителем своих интересов, представителем, может быть, самой крупной партии в университетском совете.

При проведении университетских реформ одной из главных целей Муравьев ставил воспитание нового поколения русских профессоров. По его мнению, это можно было сделать, не иначе как посылая талантливых молодых ученых за границу, где бы они сознательно готовились к вступлению на университетские кафедры. В бумагах Муравьева есть список студентов, готовых для отправки в Европу, с обозначенными предметами, которые они будут изучать там: «Тимковский — греческая литература, Кошанский — археология, теория изящных искусств, Чеботарев — технология, Буринский — история, Болдырев — языки восточные, Жуков — высокая геометрия, Озеров — лесоводство, Смирнов (Петр) — философия… Всех сих ученых по приезде можно сделать адъюнктами и профессорами экстраординарными» [94] . Как мы увидим, планы Муравьева осуществились лишь частично.

С другой стороны, попечитель вступает в переписку с молодыми учеными, уже находившимися в зарубежных университетах. Дело в том, что усилиями И. П. Тургенева, стремившегося возродить некоторые традиции Дружеского ученого общества, в 1801–1803 гг. на учебу в Европу выехало несколько молодых людей, близких к семье Тургенева, кругу И. П. Лопухина (среди них, например, были Александр Тургенев и Андрей Кайсаров). Нас интересуют те из них, которые в будущем станут профессорами Московского университета.

В 1802–1804 гг. вместе с А. И. Тургеневым и А. С. Кайсаровым в Геттингенском университете учились будущие профессора И. П. Воинов и И. А. Двигубский. Последний из них окончил Московский университет в 1794 г., получил звание адъюнкта, преподавал физику в благородном пансионе, в 1802 г. защитил в университете диссертацию на звание доктора медицины и был послан за границу. Из Геттингена он переехал в Париж, откуда переписывался с новым попечителем Муравьевым, прося предоставить ему кафедру [95] . После возвращения в 1806 г. Двигубский становится первым в России профессором технологии и наук, относящихся к торговле и фабрикам.

Одновременно с Двигубским в 1803 г. в Геттингене оказывается и М. Я. Мудров. Он поступил в Московский университет в 1796 г. и, женившись на дочери профессора Чеботарева, вошел в круг московских масонов. Ему покровительствовали И. П. Лопухин и И. П. Тургенев.

Мудров дружил с его сыном Андреем Тургеневым, вероятно, знал Мерзлякова, Кайсарова, Жуковского — членов Дружеского литературного общества, кружка молодых университетских литераторов, возникшего в январе 1801 г. [96] Окончив медицинский факультет с золотой медалью, Мудров должен был в 1801 г. отправиться в Европу, но на год задержался в Петербурге, где работал в морском госпитале. Его маршрут включал посещение многих городов и университетов, проходил через Берлин, Геттинген, Вену. На 4 года Мудров остается в Париже, слушает лекции по врачебному искусству в Сорбонне, живет у кн. Голицыных М. Я. Мудров в качестве домашнего медика. Заочно в Москве по ходатайству Муравьева ему присвоены звания доктора и экстраординарного профессора. Муравьев зовет его в Москву. Мудрое с радостью принимает приглашение занять университетскую кафедру. В своих письмах к попечителю он говорит о необходимости улучшения преподавания у нас медицины по примеру учебных заведений Франции и Германии [97] .

Еще одним будущим профессором, начавшим обучение за границей до преобразования университета, был JT. А. Цветаев, близкий друг Мерзлякова и Мудрова. В 1795 г. он был переведен в студенты из Славяно-греко-латинской академии. В путешествие по Европе он отправился в 1802 г., сопровождая одного из кураторов — Ф. Н. Голицына. Цветаев посетил лучшие университеты Германии, в Геттингене стал доктором философии, как и его товарищи, долгое время жил в Париже, где его профессиональное внимание как юриста привлекала французская энциклопедическая школа юриспруденции. В 1804 г. Цветаева выбрали членом Парижской Академии законодательства. Вернувшись в 1805 г. в Россию, Цветаев получил должность экстраординарного профессора права, и его лекции высоко оценивались студентами [98] .