Чтение онлайн

— Я весь внимание, Ваше Величество, — сказал я смиренно.

— Во-первых, как только попадешь в восемьдесят второй год, так сразу опиши подробно все, что ты здесь видел, и пошли мне экспрессом в Отрадное.

— Слушаюсь, Ваше Величество! — сказал я.

— И обязательно про эту сучку напиши, про Степаниду, и про ее Тома тоже, я тогда буду сразу знать, что с ними делать. Во-вторых, всем плюралистам расскажи, что их ожидает в светлом будущем.

— Непременно расскажу, — обещал я совершенно искренне.

В это время как раз его часы начали пикать, но он их заткнул и спросил, есть ли у меня какие-то просьбы.

Я сказал, что просьба есть. Нельзя ли выйти отсюда через какой-нибудь черный ход или хотя бы через окно.

— Это еще зачем? — свел брови император.

— Не извольте прогневаться. Ваше Величество, — сказал я. — Но ваша секретарша… У меня тут с ней были шуры-муры, и она втюрилась в меня, как кошка.

— Вот оно что! — еще больше нахмурился царь. — Ах ты негодяй какой! — вскричал он и стукнул жезлом в паркет. — Так вот ты чем здесь занимался! Вот почему ты не распространял "Большую зону"!

Я испугался и рухнул на колени. Я стал объяснять, что заглотные коммунисты выделили мне Искрину без всякой просьбы с моей стороны, а просто как почетному гостю. И я жил с ней не для удовольствия, а только для того, чтобы отвлечь их внимание, усыпить бдительность и способствовать пришествию Его Величества.

— А она для чего же с тобой жила? — спросил он и покосился на меня презрительно и насмешливо.

Я, конечно, мог бы ему объяснить, что таких женщин, которые не хотели бы жить со мной, не бывает. Но я побоялся его рассердить и сказал, что она жила со мной в порядке партийной нагрузки.

— Какой разврат! — вскричал император. — Это так себя вела моя секретарша. Лео! — закричал он как будто куда-то в пространство, хотя Лео стоял совсем рядом. — Повелеваю тебе эту… как ее… арестовать, подвергнуть публичной порке, выстричь середину головы и вывалять в смоле и в перьях.

— Ваше Величество! — закричал я, не вставая с колен. — Симыч, — сказал я, чувствуя, что могу так сказать. — Она ни в чем не виновата. Ее заглотчики принуждали к сожительству с иностранцами. А она сама всегда была очень богобоязненной и всегда была верной симиткой. Она всегда твой портрет здесь вот носила.

Кажется, мое сообщение его ублажило, и он сказал, что ладно, пороть не будет, а сошлет ее в монастырь. Мне ее было немного жалко, однако, будучи в то же время ревнивым, я был рад, что она останется жива, но не сможет мне изменять.

— Ну ладно, — сказал царь и, сняв шапку Мономаха, утерся ею. — Ступай и запомни то, что я тебе поручил. Лео, проводи его через ту дверь.

Я вскочил на ноги, отряхнул колени и, низко кланяясь, пошел задом к двери.

— Витя! — окликнул меня вдруг Сим Симыч впервые в жизни по имени.

Удивленный, я остановился и вытаращился на него.

— Слушаю, Ваше Величество!

— Счастливого пути, Витя! — сказал царь и шапкой смахнул слезу.

— Счастливо оставаться, Симыч, — сказал я дрогнувшим голосом и толкнул задом дверь.

Я вернулся в Мюнхен вечером 24 сентября 1982 года.

Моя жена не знала о моем приезде, поэтому мне пришлось взять такси.

Проезжая через Мюнхен, я был потрясен и даже подавлен обилием огней, реклам, разноцветных автомобилей и по-праздничному одетой толпой на Мариенплац. Мне трудно было представить, что я приехал из будущего в прошлое, а не наоборот В тот же вечер, не успел я войти в дом, обнять жену и распаковать чемоданы, раздался телефонный звонок.

— Здравствуй, Витек, — услышал я знакомый голос. — Говорит Букашев.

— Букашев? — удивился я— Гениалиссимус?

— Что? — переспросил он недоуменно. — Как ты меня назвал?

С ответом я не спешил. Я думал, это не может быть Гениалиссимус, потому что после того, как я говорил с ним последний раз, у него было мало шансов остаться в живых. Впрочем, я тут же сообразил, что теперь время откалывает со мной другие шутки и Лешка Букашев еще не знает о себе того, что я знаю о нем.

Все-таки к причудам времени, несмотря на все свои приключения, я так и не привык.

— Извини, — сказал я, — я малость притомился в дороге и не очень-то соображаю.

— Я тебя понимаю, — сказал он. — Из Гонолулу путь неблизкий. Хорошо, я тебе перезвоню, когда ты отдохнешь.

Не успел я положить трубку, раздался новый звонок.

— Привет, старик, говорит Зильберович.

— Здравия желаю, Ваше Превосходительство, — сказал я.

Он, конечно, не понял, почему я его так назвал, но и не удивился.

— Ты чем-нибудь занят? — спросил он.

— А что? — спросил я.

— Сейчас же мотай в аэропорт, возьми билет и дуй в Торонто.

— Прямо сейчас? — переспросил я.

— Да, — сказал он. — А что?

— Ничего, — сказал я. — Жди, может, дождешься.

Я бросил трубку и задумался. Я понимал, что Букашев и Сим Симыч жаждут, получив от меня информацию, скорректировать свои планы, и я даже сначала хотел им в этом помочь. Но потом я подумал, а зачем мне это нужно? Могу ли я, имею ли право вмешиваться в исторический процесс?

Нет, такую ответственность на себя, пожалуй, я не возьму. Так я решил и соответственно с этим стал действовать. Или, точнее, бездействовать Я перестал подходить к телефону и сказал жене, чтобы она всех, кому я зачем-то нужен, посылала куда подальше Что она с тех пор и делала. Правда, в исключительно вежливой форме. Всем, кто звонил, говорила, что я или только что вышел, или еще не пришел.

К чести Букашева, надо сказать, что он отстал довольно скоро. Но Зильберович оказался настойчивее и звонил мне сначала чуть ли не каждый день. Потом затих, но, как выяснилось, ненадолго.

Что касается арабов, от которых я в свое время получил аванс, они ни разу не объявились, и я знаю почему. Дело в том, что у них там произошел военный переворот, принц, который хотел у меня узнать секрет водородной бомбы, был убит дворцовой стражей. А новые руководители о нашем договоре, может быть, ничего не знали.

Журнал Нью Таймс за время моей поездки обанкротился, ничего от меня больше не требовал, а сам я тоже не набивался. И, живя в Штокдорфе тихой деревенской семейной жизнью, писал вот этот роман. Работал я легко и быстро, потому что все, здесь описанное, я видел в иной своей жизни, а с самим романом получилось вроде бы так, что я его прочел прежде, чем написал. Поэтому вся эта история складывалась как бы сама по себе, и я уже сам не мог разобраться, что в ней первично и что вторично.

А пока я об этом раздумывал, слух о моем скромном труде разошелся далеко, и ко мне в Штокдорф личной персоной приперся вдруг Зильберович с категорическим Указанием: Симыча из романа немедленно вычеркнуть. Услышав это, я даже руками развел снова здорово! Мало того, что в Москорепе с риском для жизни отстаивал я свои выдумки, так неужели и здесь мне придется за них сражаться?