Чтение онлайн

Но отзывчивое и к печали, и к радости народное творчество иначе говорит об этих наборах. В одной песне мать, убитая горем, провожает своего малютку-сына, передает ему на прощание молитвенник и филактерии и, ставя ему на вид горькие испытания, ожидающие его на чужбине, обращается к нему с единственной просьбой: «Сын мой! Во что бы то ни стало — останься евреем!». В другой песне малолетний новобранец, сопоставляя свое прошлое с предстоящим ему в будущем, рисует свое детское горе в следующих характерных словах:

Но в то время, как беззащитные члены еврейского общества страдали от произвола сильных и распевали свои печальные мотивы, государство считало рекрутскую повинность величайшим благом для евреев. «Рекрутский набор, — читаем мы в том же официозном органе [364] , — есть благодеяние для еврейского народа. Сколько праздных и бедных жидов, поступивших на службу, теперь сыты, одеты и укрыты от холода и сырости!» — «Его Величество, — пишет гр. Адлерберг [365] в 1853 г. одному из еврейских деятелей, — приказал передать Вам, что, увеличивая рекрутские наборы с евреев, он исключительно руководствуется желанием уменьшить количество праздношатающихся, обременяющих Ваши общества» [366] . Но действительно ли еврейские солдаты вербовались среди праздношатающихся и других вредных элементов общества? Если бы это было так, то мы не видели бы среди новобранцев малолетних детей, составлявших главный контингент еврейской армии. Вредные элементы общества составляли лишь незначительную часть поставляемого евреями войска. В общем, можно смело утверждать, что если сдаваемые в солдаты и стояли ниже среднего уровня еврейского населения, то не в нравственном отношении, а только по своему социальному положению и по духовному развитию. Словом, это были люди, принадлежавшие не к подонкам еврейского общества, а просто к низшему, беднейшему классу — к «черни». Из этих-то людей, переселяемых после каждого набора далеко за черту оседлости, и составилось первое постоянное еврейское население Восточной России. Из этой же черни состояла, начиная с конца двадцатых годов текущего столетия, постоянная еврейская колония в Москве.

Как мы уже говорили выше, эти еврейские пионеры принадлежали к различным возрастам. Рядом с людьми, уже вполне сложившимися и способными противостоять всяким случайностям, были и дети, не приготовленные ни физически, ни духовно к жизненной борьбе. Конечно, эти малолетние до своего физического совершеннолетия приносили довольно мало пользы русской армии. Но в то время государство смотрело на этих несчастных не столько как на будущих защитников отечества, сколько на людей, которые легко поддадутся влиянию, которые при первом физическом или психическом давлении откажутся и от своего народа, и от своей веры. Если взрослые евреи прямо поступали на службу, носили общее тягло со своими сослуживцами из христиан, а при случае находили в себе достаточно силы, чтобы устоять против миссионерских тенденций того времени, — то малолетние должны были еще предварительно пройти целую школу, в которой оружейные приемы смешивались с догматами веры. Для того чтобы с наибольшим успехом воздействовать на убеждения юных питомцев, старались не допускать никакого общения между ними и их взрослыми единоверцами-солдатами [367] . Влияния «вольных» евреев, конечно, бояться было нечего: эти редкие посетители русских городов не имели ни времени, ни возможности заботиться о своих молодых братьях. Даже в Москве, где для временных пришельцев существовало особое гетто, «вольные» стали обращать внимание на материальные и духовные нужды юных питомцев казарм лишь накануне воцарения императора Александра II.

Тщательно охраняемые от всякого влияния со стороны евреев, молодые рекруты подвергались разного рода испытаниям, прямо или косвенно приводившим к принятию крещения. «Лучше я надену солдатскую шинель, — говорил один бригадный командир, — чем будет у меня хоть один еврей» [368] .

Другой ревнитель из военных величал себя «истребителем жидов» и говорил, что «уничтожит их праздники и закон» [369] .

«Целые дни посылали нас на самые тягостные работы, — рассказывает на скамье подсудимых насильно крещенный солдат, опять перешедший в иудейство, — а по ночам миссионеры читали духовные книги и не давали нам спать, пока мы не соглашались принять православие, так что многие на ходу засыпали» [370] . Те из малолетних, которые не выдерживали и оставляли веру своих отцов, стыдились своих более бойких товарищей и уже сами принуждали последних последовать своему примеру. «Доходило до того, — рассказывает очевидец, — что один бил другого, вынуждая креститься, потому что, если б кто-нибудь вышел из батальона некрещеным, то стал бы колоть глаза другим… мы друг друга не допускали оставаться в иудействе» [371] . Много скорбных страниц можно было бы написать из жизни молодых новобранцев и кантонистов… Но мы не будем распространяться об этом предмете; скажем только, что устоять против тяжелых испытаний могли лишь более сильные духом, и в результате государство получало ежегодно лишнюю тысячу крестившихся евреев. В 1880 г., когда религиозные и национальные устои благодаря свободным веяниям сделались у евреев более шаткими, количество крещений едва достигает 443 человек [372] . Во времена же Николая I, когда евреев менее всего можно было упрекать в религиозном индифферентизме, когда, наконец, и численность этого народа была меньше, число принимавших христианство было в несколько раз больше. Вот некоторые цифры:

в 1841 г. приняли христианство 773 еврея

в 1843 г. — 1874 еврея

в 1847 г. — 1090 евреев

в 1849 г. — 1882 еврея [373] .

Таким образом, подготовительная школа, которую должны были проходить малолетние рекруты, сокращала количество евреев, а с ними и контингент лиц, которые должны были в будущем составить оседлое еврейское население внутренних губерний.

После школы начиналась уже действительная служба, на которой еврей чувствовал себя сравнительно свободным и счастливым.

Но, переходя к описанию действительной службы, нелишне сначала отметить, каков был запас житейского опыта, которым подготовительная школа снабжала своих питомцев.

Казалось, военная служба имела тогда целью готовить не только хороших солдат, но и людей, которые и вне службы сумеют добывать себе честно хлеб. По крайней мере, судя по программе, подготовительная стадия службы должна была сверх чисто солдатской дрессировки знакомить своих воспитанников также и с ремеслами и некоторыми другими практическими знаниями. На деле, однако, средний уровень ремесленной подготовки был очень невысок. Дело в том, что ремесленное обучение происходило двояким путем: или в казармах, или же путем отдачи в обучение на стороне.

Солдатские швальни и мастерские не могли давать хороших представителей ремесленного производства: работа делалась однообразно, по казенному шаблону, и, что главнее всего, не было стимула совершенствоваться, так как в казармах все работали на своего же брата-солдата, который не взыщет, который не потребует ни красоты, ни изящества.

Что касается обучения ремеслу вне казарм, то все зависело от местности, куда судьба забрасывала ту или другую партию несовершеннолетних рекрутов. В провинциальной глуши от учеников, конечно, можно было ждать меньших успехов, чем в крупных городах, где ремесленный труд стоит выше и где представителям его предъявляют более серьезные требования. Но так как при отдаче в учение обыкновенно не справлялись с местными условиями, то в результате получались крайне печальные явления.

Учеников передавали в ненадежные руки, порою даже, подобно питомцам воспитательных домов, их раздавали по деревням. Хозяева распоряжались ими для посторонних целей; надлежащего надзора со стороны военного начальства не было, и в большинстве случаев из подобной школы воспитанники выходили не только людьми без практической подготовки, но к тому еще в значительной степени огрубевшими.

Более счастливым исключением в этом отношении были те немногие, которые имели возможность обучаться ремеслу у мастеров больших городов. В Москве по крайней мере, где рядом с приготовлением ремесленников в стенах казарм учеников отдавали и в частные ремесленные заведения [374] , средний уровень ремесленного знания солдат был сравнительно высок. Количество находившихся здесь малолетних еврейских рекрутов достигало в середине 50-х годов 500 человек [375] . Большинство из них обучались на стороне ремеслам и при переходе с достижением совершеннолетия на действительную службу были уже достаточно знакомы с каким-либо мастерством. Но были среди малолетних и такие, которые или совсем не обучались ремеслу и оставлялись при казармах для исполнения разных обязанностей, или же при обучении не оказывали должных успехов и по вступлении на действительную службу окончательно устранялись от ремесленного труда.

Таким образом, подготовительная стадия службы давала очень печальные результаты. Создавался класс людей малоразвитых, грубых, забывших родство, оторванных от одной народности и не приставших к другой; в материальном отношении это были люди, которые вступали в жизнь или совсем без определенных занятий, или же с большим или меньшим знанием какого-либо ремесла.

Начиналась действительная служба. Солдаты, выросшие и воспитанные вне еврейской среды, впервые встречались тут со своими единоверцами, сданными в рекруты в зрелом возрасте и вышедшими из черты оседлости с вполне установившимися наклонностями, привычками и миросозерцанием. Мы уже упомянули выше, из кого состояли эти взрослые выходцы «черты». По социальному своему положению это были люди, принадлежавшие к еврейской «черни». Но ввиду того что понятие о «черни» у евреев времен Николая I было крайне растяжимо, среди солдат можно было встретить рядом с людьми без определенных занятий, рядом с действительно вредными элементами еврейских общин также и хороших ремесленников и безупречных в нравственном отношении людей.

Совместная служба двух категорий еврейских солдат, из которых одна выросла на совершенно чуждой ей почве, а другая по своим понятиям и верованиям всецело принадлежала к еврейской среде, без сомнения, имела некоторое воспитательное значение, как для первых, так и для вторых. Люди, с ранних лет оторванные от своих единоплеменников, прошедшие предварительную школу с ее миссионерскою тенденциею и при всем том оставшиеся верными своей религии, сближались здесь со своими сформировавшимися в «черте» товарищами, и это способствовало укреплению пошатнувшейся у них духовной связи с еврейством. Взамен этого они помогали своим выросшим в тесной еврейской среде товарищам ориентироваться на чужбине и знакомиться с местными условиями. Словом, воздействие было взаимное: влияние одних сказывалось в духовной сфере, а влияние других — в практической.

Два крайних момента службы в эпоху императора Николая — поступление в солдаты и получение «чистой» отставки — отстояли друг от друга на четверть века. Но этот длинный период был разделен на две стадии, отличные одна от другой обязанностями, возложенными на солдата.

Первая стадия действительной службы была сопряжена с жизнью в казармах, с разными лишениями, с порабощением личности. Время, остававшееся свободным от солдатских учений, маршировок и маневров, поглощалось занятиями в солдатских мастерских, сторожевой службой на шоссейных дорогах и проч. Личные дела и забота о будущем отодвигались на задний план. Если некоторые солдаты, по отбыванию своей долголетней повинности, вступали в жизнь с некоторым материальным достатком, то все это приобреталось не во время первой половины действительной службы, а во вторую стадию ее — во время, так сказать, внестроевой службы. Вступая в эту последнюю стадию службы, солдат вместе с тем вступал и в практическую жизнь. Слабая связь с казармою, ограниченный круг служебных обязанностей, возможность располагать свободным временем, наклонность к брачной жизни и необходимость перейти на свои харчи — все это побуждало солдата так или иначе приспособляться к житейской сфере и подсказывало ему выбор той или другой деятельности. Конечно, в более благоприятные условия были поставлены солдаты, знавшие ремесло. В царствование Николая I внутренние губернии нуждались в ремесленниках, и последние имели возможность безбедно существовать. При одинаковом уровне знаний еврейские портные, сапожники и прочие ремесленники имели тем не менее то преимущество перед своими христианскими товарищами, что они отличались трезвым образом жизни и более серьезным отношением к своему делу. Публика, несмотря на национальные предрассудки, оценивала по достоинству эти качества еврейского ремесленника и охотно пользовалась его услугами. Не одна публика, но и воинское начальство держало еврейских мастеровых на хорошем счету и доставляло им казенную и частную платную работу. Особенно достойно внимания в этом отношении громадное количество еврейских полковых портных. Солдат-ремесленник мало-помалу закладывал себе, таким образом, фундамент будущей безбедной жизни.