Чтение онлайн

А Сергей Дурылин вспоминал: «Часто мы вместе гуляли по улицам. Однажды он пришел ко мне в подавленном настроении, бродя по городу, мы дошли до Сокольников, остановив меня среди сосен, он сказал:

– Смотрите, Сережа: кит заплыл на закат и отяжелел на мели сосен… Это было сказано про огромное тяжелое облако.

– Кит дышит, умирая на верхушках сосен.

И через минуту, куда-то вглядевшись:

– Нет, это не то!..

Образ за образом потекли из его души. Все в разрыве, все кусками, дробью, взлетами. И в другой раз, с мукой и тоской, воскликнул он, оскалив белые зубы, как у негра:

– Мир – это музыка, к которой надо найти слова. Надо найти слова!

Я остановился от удивления. Музыкант должен был сказать как раз наоборот: мир – это слова, к которым надо написать музыку, но поэт должен был бы сказать именно так, как сказал Борис. А считалось, что он – музыкант. Я эти слова запомнил навсегда. И «кит» в Сокольниках стал мне ясен: это была попытка найти слова – свои слова! – к тихому плаванью облаков, к музыке предвечерних сосен, металлически чисто и грустно шумящих, перешумливающихся друг с другом на закате».

Так тонко чувствовал поэт природу, и чувствами, переполнявшими его при встрече с ней, делился с матерью: «Вчера я углубился в те Сокольники, где ни ты, ни папа вообще никогда не бывали, этих Сокольников почему-то не знают».

Особенно часто Пастернак бывал в Сокольниках весной 1917 года, во время создания главной части поэтической книги «Сестра моя жизнь». В Сокольники он ездил вместе с героиней этой книги – Еленой Виноград, которая, как и сам поэт, любила ночные прогулки на природе. Одной из таких прогулок посвящено стихотворение «Свистки милиционеров», в первой редакции оно называлось «Уличная»:

Название «Тиволи» носил открытый в Сокольниках театр-варьете, частыми гостями которого были артисты Художественного и Малого театров. Первым о «Тиволи» написал М. Н. Загоскин в своей книге «Москва и москвичи». «Тиволи» неоднократно переносился и перестраивался, его адрес: Сокольническая пл., д. 7.

До революции в «Тиволи» были особые весенние и летние программы «концертов-кабаре», которые начинались в 10:30 вечера и заканчивались в 2 ночи.

А что значат слова о милицейском свистке в придорожной пыли? В мае 1917 года в Троицын день в Сокольнической роще милицией были произведены обыски во всех чайных палатках, искали спиртные напитки, запрещенные сухим законом еще в 1914 году. Вероятно, герои стихотворения оказались в парке через два дня после этих событий, когда уже «бастовали метлы», не убравшие «валявшийся в Сокольничьем мусоре дохлый милицейский свисток».

25 мая 1917 года состоялась демонстрация дворников, поваров, официантов, рестораторов, прачек, дворников. Несколькими штрихами Пастернак обрисовывает картину запустения:

Интересна и еще одна деталь – в стихотворении первой редакции есть слова: «с паперти в дворик реденький».

Поэт имел в виду паперть храма Воскресения Словущего у Сокольнической заставы, построенного в 1913 году архитектором П. А. Толстых; председателем строительного комитета стал священник о. Иоанн Кедров. По его инициативе алтарь храма был обращен не на восток, а на юг, в сторону Палестины – «чтобы направить точно в сторону земной родины Спасителя».

Очевидно, этот факт был известен Пастернаку. Алтарю, расположенному на юге, соответствует северный выход из храма со сценами Страшного суда. Этот выход ведет в Сокольники, что и объясняет один из «темных образов стихотворения»:

Упомянут в первой редакции и «дворик реденький», в который герои спускаются с паперти храма. «Дворик реденький» ныне поражает вековыми деревьями с мощной кроной.

Спустя годы Сокольники стали местом действия и «Повести», которая мыслилась как продолжение романа в стихах «Спекторский».

Его герой Сергей Спекторский с датчанкой Анной Арильд, как некогда сам Пастернак, отправляется в парк на прогулку: «Они поехали в Сокольники. Однако и тут над прудами стлалась та же гарь, с той только разницей, что духота в городе была недоступна глазу, а тут ее становилось видно… Они все быстрей и быстрей кружились по лабиринту мудренейших дорожек, и в то же время выходили к заставе, откуда несся захлебывающийся звон трамваев, спасавшихся от пустых подвод, всей Стромынкой скакавших за ними вдогонку. Трамвайные звякалки точно плескались в иллюминованном стекле. От них, как от колодцев, несло прохладой. Скоро крайняя и самая пыльная часть бора сошла в деревянных башмаках с земли на каменную мостовую». Создавая эти строки, Пастернак, безусловно, вспоминал и свои прогулки по «мудренейшим дорожкам» с Идой Высоцкой, которая лето 1911 года провела в Сокольниках на даче: «Я дружил с девушкой из богатого дома. Всем было ясно, что я ее люблю».

В Иду Высоцкую Б. Пастернак был влюблен с юности. Еще в гимназические годы он часто посещал дом ее отца – чаеторговца – в Чудовском переулке, где давал «нерегулярные уроки неведомо чего». «Вернее», – вспоминал Пастернак в «Охранной грамоте», – в доме оплачивали мои беседы на самые непредвидимые темы. Я взялся готовить к экзаменам и старшую Высоцкую. О своем чувстве к Высоцкой, уже не новом, я знал с четырнадцати лет. Это была красивая, милая девушка, прекрасно воспитанная и с самого младенчества избалованная старухой француженкой». Решительное объяснение между Идой и Борисом произошло в Марбурге через четыре года после описанных им событий. Из «Охранной грамоты»: «Я, страшно волнуясь, сказал, что дальше так продолжаться не может и я прошу ее решить мою судьбу… Она поднялась со стула, пятясь назад перед явностью моего волнения, которое как бы наступало на нее. Вдруг у стены она вспомнила, что есть на свете способ прекратить все это разом, и – отказала мне».

Несмотря на отказ Иды стать его женой, они не прекращали встречаться вплоть до ее замужества в 1917 году, после чего она эмигрировала.

Многие стихи Пастернака ранней поры содержат женский образ, навеянный личностью И. Высоцкой. В одном их них запечатлена гостиная особняка Высоцких в Чудовском:

О подобном вечере Пастернак писал в черновике письма, обращенного к Иде, весной 1910 года: «Вчера в Чудовском был ослепительный Седер [1] . Весь стол был в розах, несколько новых людей, смех, непринужденность, потом полнейший мрак к десерту с иллюминированным мороженым, которое проплыло сказочными красными домиками между черно-синих пролетов в сад при натянутых шутках. Потом опять снежная скатерть электричество в хрустале и розы».