Чтение онлайн

Никто ничего не боится. Никто не скрывает имен, если спрашиваешь, сообщают без проблем. Многие ходят со значками «Я был на Болотной. Арестуйте меня!», есть значки с Магнитским, есть со словами: «Еще 12 лет? Нет!», а есть и с шифровками: «Типун айхун!» Явлением из другой реальности гуляет меж мрачных полицейских цепей огромное белое яйцо, надетое на человеческое тело в чем-то вроде пестрого узбекского халата. Я заглядываю в окошко в яйце и вижу там лицо и горящую лампочку. У него там внутри уютно! Здороваюсь, яйцо тоже здоровается. На груди у него табличка: «Человек-яйцо просто гуляет!», а на спине тоже табличка: «Человек-яйцо не участвует в несанкционированных митингах!»

Вот такая вывелась порода людей-москвичей в этом году: они стоят, гуляют и общаются в небольшом скверике под недремлющим оком вертолета и ввиду угрожающе маневрирующего 2-го оперативного полка и не испытывают от этого особенного беспокойства. Идет обычная жизнь митинга: старик на двух палках орет на полицейскую цепь, отчего полицейские отводят глаза в сторону, ярый антикоммунист спорит с верящей в светлые идеалы коммунизма, справа возникает культурный адвокатский кружок в составе Марка Фейгина и Виолетты Волковой, а слева является идиот с антисемитскими лозунгами. Его прогоняют. Тема вечера: прав ли был КС, отказавшись от марша по уже проложенным маршрутам. Я хожу в толпе и слушаю. По вечной привычке российского человека крыть власть кроют и власть оппозиционную, то есть КС. Они просто струсили, потому что боялись, что народ не выйдет на марш. Своей глупостью они сорвали марш ста тысяч человек, который так нужен был в годовщину первого митинга и в преддверии процесса над заложниками Болотной. И вместо марша что мы имеем? Вот этот сквер с тремя тысячами человек, в котором нет ни гигантских лозунгов-растяжек, ни мегафонов, ревущих лозунги, ни дирижабля с требованием бесплатного образования, ни веющих флагов, ни колонны левых, ни колонн либералов. Мы заканчиваем год в уже темнеющем сквере, в компании смелых людей, которые не побоялись сюда прийти, но без стратегии, без тактики, без широкого форума оппозиционных сил, зато с невинными людьми, которых забрали в заложники, несмотря на все наши крики: «Один за всех и все за одного!» Мы заканчиваем год без новых идей, если не считать старую похвальбу о том, что посторонись, тут выступает креативный класс. Мы заканчиваем год, так и не объяснив всей России, чего мы хотим, собираясь на московских бульварах и площадях, так и не освободив движение от облепивших его деятелей тусовки и не сделав его движением людей за их насущные права.

Но мы заканчиваем год с движением, которое есть. Его душили и били, а оно есть. Его пугали и называли словами «вы никто», но оно есть. Оно поднялось не по воле вождей, а как вызванный природой подъем воды, который начался и будет продолжаться. «За реакцией следует революция», — со спокойной энергией, но совершенно без аффектации, говорит в направленную на него камеру молодой интеллигентный мужчина. Кто он? Один из бесчисленных клерков этого города, или бизнесмен, делающий свое дело на просторах мегастолицы, или художник альтернативы, творящий свободный виртуальный мир, или учитель, воспитывающий в утреннем классе поколение детей, которые окончательно забудут про то, что такое диктатура и страх? Он может быть кем угодно, главное, что он есть.

Темнеет. Сбоку от всех, одна, стоит пожилая женщина с самодельным плакатиком: «Свободу Владимиру Акименкову, который слепнет в тюрьме». Хоровод людей с белыми лентами — все веселые и молодые, а среди них один седой и смущенный — несется вокруг Соловецкого камня, согревая движением и криком тела и души. Вечер, минус 19, центр Москвы. В седьмом подъезде Политехнического музея замерзшие на митинге люди отогревают ноги и руки, выпивая по глотку из пущенной вкруговую бутылки армянского коньяка. Сюда же забегают омоновцы и полицейские, охрана пропускает их в здание, может, в туалет, а может, у них там штаб, я не знаю. В последние минуты перед полицейским наступлением я проталкиваюсь к Соловецкому камню. Он завален цветами, из горы цветов торчит его коричневая верхушка, рядом с которой сидит кукла в белоснежном одеянии невесты. На постаменте в красных стаканах мягко горят свечи. Прижатый цветами к холодному камню, лежит листок бумаги со словами: «Нет репрессиям!»

Марш начинается. Слева от бульвара по проезжей части идет колонна партии «Яблоко». Я впервые вижу такой организованный, многочисленный, плотно сбитый яблочный отряд. До этого, на других маршах, были одиночки и разрозненные группы с бело-зелено-красными партийными флагами. Первый ряд колонны несет зеленые плакаты, так что проезжая часть представляет собой движущийся ряд высказываний. Все приводить не буду, вот один: «Только террористы меняют детей на преступников!» Впереди колонны идет Явлинский в большой круглой меховой шапке и черной куртке, к верхней пуговице которой привязана длинная белая ленточка. Рядом шагает Митрохин, из-под лыжной шапочки видны коротенькие седеющие баки, под пальто синеют джинсы, заправленные в высокие шнурованные ботинки. Маленькая, сердитая и энергичная женщина с мегафоном дирижирует скандированием. В колонне сплошь интеллигентные лица, интеллигентные бородки, интеллигентные женщины, даже маленький ребенок в розовом комбинезоне, сидящий на плечах у отца, и тот имеет румяное интеллигентное лицо. Скандировать хором не первое умение интеллигента, и поэтому голоса иногда звучат вразнобой. «Позор „Единой России“! Позор КПРФ! Руки прочь от детей!» — некоторые даже не кричат, а повторяют эти слова про себя, словно думают вслух. Но на лозунге «Долой чекистскую хунту!» интеллигентная колонна, осененная яблоком Евы и группы Beatles, издает дружный громкий крик, срывающий мерзнущих голубей с карнизов. Голуби быстро несутся в ледяном воздухе.

Впереди яблочников идут анархисты, перекрывающие проезжую часть красным плакатом: «Прямая демократия. Социальная справедливость». Они идут в веянии черно-красных флагов, среди которых есть парочка новеньких мутантов: черно-розовый, черно-фиолетовый. Видимо, эти флаги символизируют союз анархистов и ЛГБТ. Тут сплошь молодые лица и испытанные глотки, прошедшие тренинг на десятках акций. «Веет, веет черный флаг, государство главный враг!», — объявляют они цепи полицейских в черных тулупах, огромных валенках и шерстяных балаклавах, поверх которых надеты ушанки; затем они сообщают стареньким, приткнувшимся друг к другу домикам бульварного кольца, что «Наше Отечество все человечество!», после чего приходит черед разобраться с властью. Слушай, Госдума, что думают о тебе анархи и автономы, дети улиц, праправнуки Бакунина и Кропоткина: «Депутатов на нары! Детей на Канары!» Слушай, власть, в сознании которой уже поселился вирус по имени Неадекват, дружный вопль московского бульвара: «Защитим наших детей от безумия властей!»

Организаторы марша, в этот раз не профи политики, бизнеса, тусни и гламура из КС, а люди с немедийными именами Мария Орловская, Екатерина Тараканова, Ольга Белкова (это не все организаторы — простите, кого не назвал) просили обойтись без партийных знамен и партийных колонн, потому что в их представлении марш должен стать явлением не политики, а морали: марш людей против подлости и жестокости нового антисиротского закона. Но партийные и групповые флаги все равно есть — оранжевый «Солидарности», белоснежный «Сопротивления», синий со звездами Евросоюза и даже красно-зеленый, с круговыми надписями, которые возможно прочесть, только поднявшись в воздух и крутясь вокруг собственной оси, флаг движения «Портос». Но все-таки флагов партий и организаций действительно меньше, чем на прошлых маршах, потому что все эти сто тысяч человек, за два дневных часа прошедших по центру Москвы, в этот день действительно перестали быть демократами, анархистами, либералами, левыми, правыми — а стали просто людьми, не приемлющими подлость — и шли с самодельными плакатами и плакатиками, с которых звучал их собственный, личный, незаемный, неповторимый голос.

Шла женщина с табличкой, на которой стояло одно слово большими буквами. Так мы его тут и напишем: «СТЫДНО!» Шла еще одна, уверенная в том, что «Путин не любит детей». Шел, останавливался и разводил руки с огромным листом ватмана мужчина в кепи с теплыми ушами, и тогда становилось понятным, почему ватман такой большой — фраза длинная: «Решения о судьбах детей не принимаются по политическим мотивам». Другой на своем плакатике логично замечал то, что почему-то никому не приходило в голову: «Усыновлять детей нельзя — а базу под Ульяновском можно?» Некоторые люди, незнакомые друг с другом и шедшие в разных концах марша, тем не менее вступали табличками и листочками в разговор: «Молчи, наука, и ты, культура, за вас державно мыслит дура!» — «С такой дурой жить себя не уважать!» (отвечал повешенным на спину листом бумаги мужчина в меховой шапке, украшенной сзади толстым хвостом).

Эти таблички, отпечатанные на принтере или написанные от руки, были новым языком городского люда, у которого в эпоху СМИ, приватизированных властью или тусовкой, нет другого шанса публично высказать свою мысль. Это были сто тысяч новых египтян в новый век фараона, изъяснявшихся табличками и шагавших по заснеженному городу, блокированному оранжевыми цистернами, зелеными грузовиками и автобусами с замерзшими стеклами, сквозь которые были видны понурые фигуры греющихся полицейских. Там были не только лозунги, крики, дерзости, грубости, насмешки, оскорбления и призывы, но и слова сомнения, раздиравшего честные души. Я видел одинокого мужчину, у которого на листе было написано: «Идти бессмысленно, не идти безнравственно», — и он сделал вот как: дошел от Пушкинской до Трубной, а потом покинул марш, уйдя в город через полицейский кордон. Зато шли и шли маленькими шажками маленьких ног, обутых в допотопные снегоступы, две женщины, одна пожилая, а другая крошечная старушка в черной потертой шубе. Она несла картонку с неровными краями, заляпанную белым пятном, на которой стояло: «Депутаты, вон из думы!» Старушка была маленькая, как ребенок двенадцати лет, и поэтому картонка в ее руках казалась гигантской. А у второй женщины был плакат: «Старые клячи снова в бою!» На моих глазах к старушке подскочил шустрый фотограф, пощелкал десять раз прямо в лицо и не взял, а выхватил интервью: «Вы против кого идете в бой?» — «За детей!», — очень тихо отвечала она, удивленная его нахрапом, и в углах ее губ на коричневом лице была улыбка.

Всем этим людям, разом занимавшим четыре московских бульвара — Страстной, Петровский, Рождественский, Сретенский — было понятно, что мы добрались до такой точки истории, когда политика перестала быть политикой, а перехлестнула в безумие, в фатальную сухость мозга, в атрофию души, в людоедский бред. «Победившая фашизм страна не имеет права принимать фашистские законы», — было написано на картоне у одной из жительниц великого города, который, единственный в стране, поднимался многотысячной волной против безумия и репрессий. «Тадепуты! Ваш король голый!», — с презрением сообщал депутатам на Охотном ряду мужчина с мрачным лицом. «Чума на обе ваши палаты № 6!», — плыло над толпой, и фракции партий, механически дружно поднявшие руки за постыдный закон, переставали существовать. Перестал существовать борец за социализм г-н Миронов и превратился просто в заводную игрушку господина Путина, с ключиком в спине на три с половиной оборота; перестал существовать господин Зюганов, в механизме которого шестеренка коммунизма каким-то удивительным образом цепляла шестеренку православия; а господин Жириновский никогда и не существовал.

Ни на одном марше из всех, которые я видел, а я видел их все, не было столько инвалидов в колясках, как на этом, воскресном. Первого я встретил еще на Пушкинской, неподалеку от памятника — девочка, сидя в коляске, раздавала проходящим мимо людям листовки. Какой же радостью светилось ее лицо! Девочке нравилось, что так много людей вокруг нее, нравилось, что к ней подходят и берут листовку. Потом я видел взрослого мужчину в инвалидной коляске, который на ходу невозмутимо курил большую трубку. И еще одного инвалида, на этот раз юношу, я увидел на проспекте Сахарова, где волонтеры стояли у прозрачных опечатанных ящиков с прорезями, предназначенных для бюллетеней за роспуск думы. Юноша сидел в коляске, до пояса накрытый белым одеялом в розовых цветах, а лицо его было не видно, потому что он был в коричневой балаклаве, поверх которой была натянута черная шапочка с помпоном. Две ноги в алых кроссовках на липучках торчали из-под одеяла. В прорезь для рта у балаклавы я видел, что его нижняя губа проколота на панковский лад то ли кольцом, то ли булавкой. Он был невероятно крут в своей анархистской маске, шапке с помпоном и с булавкой в губе, и пока я рассматривал его, он невозмутимо вел ручкой в голой руке по строкам бюллетеня, внимательно читая его на морозе в пятнадцать градусов. Он не пропускал ни слова. А потом решительно и спокойно стал писать свои данные в нижней графе.