Чтение онлайн

Эти стычки по каждому вопросу идут все время, весь первый день суда. Весь первый день позорного политического процесса идет тяжелая позиционная борьба адвокатов и судьи за любую мелочь, которая на самом деле не мелочь. Адвокаты просят розетки для своих ноутбуков, судья отказывает в розетках, потому что в законе нет ничего о розетках. Теперь судья хочет, чтобы Удальцов кратко ответил «да» или «нет» на вопрос, понятно ли ему обвинение, но Удальцов не хочет ограничиваться односложным ответом, он хочет сказать. Но только он начинает говорить, как судья вклинивается в его речь со словами о статьях УК, которые влекут за собой ссылки на другие статьи УК, а у тех есть пункты, а среди них пункт три, а есть еще статья, и у нее тоже есть пункт, и другая статья, и потом еще статья… Судья цепляет как крючком одну статью УК к другой, он давит своими недоброжелательными и поучающими монологами адвокатов и подсудимых, загоняя их в стойло казуистики, чтобы стояли там готовой для прокуроров жертвой и не мешали ему правильно устраивать казнь, которую власть для соблюдения приличий и в целях маскировки называет «судебным заседанием». Но упорный Удальцов стоит на своем, берет книжечку УК со стола и громко, на весь зал, зачитывает статью, где черным по белому сказано, что он имеет право высказать свое отношение к обвинительному акту. Эта статья столь недвусмысленна, что судья смиряется, и тогда Удальцов начинает.

Голос у него сильный. И не просто сильный, а еще и объемный, привыкший наполнять собой большие пространства, схватывать воздух, пронзать площади и улицы. И уж зал судебных заседаний он держит. Этим своим сильным голосом человека, привыкшего говорить так, чтобы его слышали улица и толпа, Удальцов забивает хлипкий судейский микрофон.

То, что он говорит сейчас, конечно, не выверенное юридическое заявление в рамках игры в суд и не вежливые слова с тайной мыслью сохранить пути отступления. Это заявление человека, которого год держали под арестом с заткнутым ртом, которого выкинули из политики, которому грозит большой срок, но который хочет и должен сказать. «Я категорически не признаю!» — первая фраза звучит как удар. «Следствие выполняло политический заказ по дискредитации оппозиции. Это сфабрикованное обвинение! Это расправа над инакомыслящими. Я не организатор массовых беспорядков. Это сговор с целью обвинить меня. По своему мировоззрению я противник массовых беспорядков! Это чудовищные обвинения! Ни я, ни Развозжаев не имеем никакого отношения к тому, что есть в этих абсурдных обвинениях. Это извращенный поток сознания следствия!» — бросает он в лицо двум синим, пригнувшимся за своим столом и смотрящим на него снизу вверх. Шариковая ручка в правой руке Удальцова чертит в воздухе короткую траекторию. «Все узники Болотной должны быть освобождены!»

Два дня я стою в маленьком помещении на первом этаже Замоскворецкого суда. Помещение разделено надвое стеклянной перегородкой с листом бумаги, на котором напечатано: «Комната для ознакомления с делами». Стоять тесно, помещение плотно набито журналистами, правозащитниками, людьми из «Комитета 6 мая», сочувствующими, прошедшими через все кордоны. В толпе стоят треноги телекамер. Кофейный автомат у стены в первый день разливает тридцать пластмассовых стаканчиков кофе в час, на второй перестает, кофе иссяк.

Телевизор на стене транслирует происходящее в зале суда, где судья Никишина читает приговор. Судебный зал рассчитан на полтора десятка человек, но сейчас в нем все тридцать. Там спрессованы адвокаты, родные подсудимых, судебные приставы в черной униформе, полицейские, стоящие лицом к клетке и неотрывно смотрящие на семерых подсудимых. Высится в клетке высокий, здоровенный Степан Зимин, мелькает из-за спин знакомое лицо Сергея Кривова. Восьмая подсудимая, Саша Духанина, стоит в зале, позади нее муж, Артем Наумов. Саша периодически чуть откидывается назад, чтобы приникнуть к Артему, а его рука тогда ложится на кисть ее руки.

Судья Никишина скрыта из трансляции. За два дня приговора камера ни разу не показывает ее. Для тех, кто смотрит трансляцию, она не живое существо, а только голос из дыры в потолке, монотонный, с железными нотками, голос безличной системы, захватившей в заложники восемь живых жизней. То, что приговор обвинительный, ясно с первых слов. Люди вокруг меня переглядываются, чувство безнадежности заползает в душу. Но семь человек в клетке слушают приговор с неменяющимися спокойными лицами.

Это очень простое дело. Оно было ясно с самого начала. Был ясен страх человека в Кремле перед идущими по Якиманке людьми, и поэтому на Болотную площадь нагнали омоновцев, полицейских, солдат, и оранжевыми поливальными машинами перегородили Каменный мост. Был ясен страх полицейского начальства, то ли впрыснутый им в мозги из Кремля, то ли свой собственный, незаемный, заставивший их в последний момент передвинуть цепь и заткнуть проход к месту митинга. В щель, которую они оставили, сто тысяч человек пройти не могли. Началась давка. Не способные соображать, не умеющие маневрировать, не понимающие, что происходит, эти дуболомы в погонах напали на мирных людей и устроили побоище в центре Москвы. И во всей этой системе, обильной на генералов с лампасами, на полковников в брутальном камуфляже, на красные лица и бритые затылки, героические тельняшки, шнурованные ботинки и черные униформы бесконечных спецназов, — не нашлось ни одного офицера, который бы сказал, что МВД несет ответственность за то, что произошло. Все они оказались трусами, которые выгораживают себя, запихивая в тюремную клетку невинных людей.

Тянется, тянется серая жвачка приговора. Бывший депутат Госдумы Геннадий Гудков скромно сидит в углу с планшетом на коленях, Сергей Митрохин стоит перед экраном телевизора и смотрит в него, сузив свои глубоко посаженные глаза. Все, что говорит судья Никишина, я уже слышал, это дословное повторение обвинительного заключения и длинный, снабженный бюрократическими оборотами пересказ показаний омоновцев. И вот что оказывается. Эти омоновцы только на вид бугаи с борцовскими шеями, готовые заламывать людям руки за спину, тащить их и бить, а на самом деле у них такие нежные души и такие хрупкие девичьи пальцы. За разбухший палец омоновца — семеро второй год сидят в тюрьме. За моральные страдания тех, кто на Болотной площади от души месил людей дубинками, — восьмерым грозят сроки. А есть ведь еще оторванный погон, про который говорил Высший Олимпиец — так сколько же даст Никишина за оторванный погон тем, кто его не отрывал?

Семеро живых людей, людей с надеждами, с памятью, с чувствами, с близкими, семеро людей, любящих своих жен и детей, семеро людей, любящих гладить кошек и гулять с собаками, невинных людей, которые хотят жить, а не мучиться в застенке, — молча стоят за решеткой со спокойными лицами. Но судья говорит не о них. Люди что! Никишину больше всего на свете волнует судьба того, что она на дурном языке полицейских инструкций называет «направляющей цепочкой». Цепочка, цепочка, что вы сделали с моей цепочкой! О, бедная! Она состоит из тренированных бойцов в броне и шлемах, но с ней случился разрыв от действий «агрессивно настроенного гражданина». Кажется, еще немного — и нам расскажут о слезах этой несчастной направляющей цепочки, прорванной потому, что была тупо и глупо установлена там, где не должна стоять. И из-за того, что кто-то из полицейских генералов не уразумел, что происходит на площади от не там поставленной, провокационной и бессмысленной цепочки, теперь восемь человеческих жизней могут быть разрушены.

Монотонно, упорно, долго, утомляя всех извращенной логикой, называя черное белым, умалчивая о правде, выпячивая кривду, судья Никишина создает свой абсурдный и лживый мир, в котором избиение людей на Болотной называется «мероприятиями по охране общественного порядка», а хаос, созданный полицией на Болотной площади, называется «общественной безопасностью». И так долгие часы. Долгие часы нудно тянется серая жвачка приговора, долгие часы женский голос из дыры в потолке льет нам в мозги ложь о том, что вежливая, состоящая из бугаев в венках из одуванчиков полиция умоляла демонстрантов продолжить шествие, а они злостно садились на асфальт и не шли. И тогда полиция «обоснованно применяла спецсредства», а демонстранты наносили ущерб стране, уничтожая туалеты.

В помещении душно, но еще более душно от этого монотонного, глотающего слова, сливающего фразы в скороговорку голоса. Душно, невозможно дышать, хочется воздуха! Душно от этого подлого суда, от этих серых гэбэшных глазок, от этой блеклой нечисти, пихающей нас в спину, все ближе и ближе к яме. Я выхожу из суда на улицу и попадаю не в старую и добрую Москву Татарской улицы и уютных переулков, а в передвижной концлагерь, развернутый полицией вокруг суда. В первый день приговора он занимал сто метров перед судом, во второй расширился на окрестности. Проход запрещен. Повсюду пропускные пункты — стоп! куда? аусвайс! — перегородки, рядами стоят полицейские грузовики, в автобусе с затемненными окнами у них штаб, где они склоняются над картами нашего города и считают взятых у нас в плен людей, у перегородок выставлены солдаты внутренних войск в касках, трещат рации, черные формы судебных приставов перемешаны с черной формой полиции, стайки огромных омоновцев в сизом камуфляже бегом направляются на захват пленных, которых увозят в отделения периодически отъезжающие рычащие моторами автозаки.

Тут, вокруг суда, в центре Москвы, на два дня отменены все законы. Тут царит насилие и произвол. Тут два дня подряд идет вопиющее, нарастающее издевательство над мирными людьми, пришедшими на открытое судебное заседание. На крышах полицейских автобусов стоят филеры с камерами, они снимают пришедших на суд людей и дают указания, кого брать. У филеров испитые лица, между собой они говорят матом. Вдруг, без каких-либо объявлений и предупреждений, группы карателей в сизом камуфляже врываются в облако людей и накидываются на жертву, которая не может понять, почему выбрали ее. Они берут без логики, как и положено при терроре, цель которого месть и страх. Так система мстит людям за то, что они пришли. Сдергивая одежду, цепляясь за руки, волоча за все четыре конечности, они тащат в воронки молодых людей с внешностью артистов компьютера, и конвоируют девушек, и ведут женщин с мягкими лицами учительниц. «Что вы делаете?» — кричат им. На их гладких лицах в ответ ухмылки. «Беркут! Беркут!» — тогда кричат им с яростью.

Захваты проходят каждые несколько минут. 200 захваченных в первый день, более ста во второй. Люди оказывают сопротивление. Всей истории этого двухдневного сопротивления в центре Москвы я не напишу, потому что возвращаюсь в суд, боясь пропустить заключительную часть приговора, но кое-что я вижу. Я вижу, как четверка накачанных, бугристых от мускулов омоновцев врывается в толпу и месит ее, прорываясь к маленькой девушке. Толпа страшно кричит. Вокруг девушки вдруг вырастает плотная стена тел, мужчины и женщины защищают ее, сизый камуфляж и ушанки на коротко стриженных головах исчезают в толпе, крутятся и барахтаются в ней — и в конце концов выбираются без добычи… Но это редкий успех, в остальном они хватают людей когда хотят и как хотят и тащат по пустой улице в воронок. И все смотрят. И это как будто их наглое, снабженное циничной ухмылкой послание и назидание того, кто их на нас натравил: смотрите на этот ужас и унижение, все это будет и с вами.