Москва – Санкт-Петербург
Шрифт:
(И которому, кстати, за 40 с лишним лет стихотворчества то и дело обращаюсь я сам…)
То, что Анна Андреевна допустила ошибку именно случайно, говорит мне одна деталь: в третьей строчке «Осени» она ради соблюдения размера добавила один слог в слову «дивились», превратив его в просторечное «дивилися», совершенно чуждое в ее аристократических устах.
Но если поэт ничтоже сумняшеся пишет нечто, вызывающее впечатление о езде на телеге по булыжной мостовой, и всерьез именует это стихами… то с таким «поэтом» мне ясно все сразу и без слов.
* * *
Эта же не-Цветаева о размерах, судя по всему, понятия не имела вообще.
Но то не умаляло ее славы.
Звезда считалась звездой, признавалась почти гениальной и не просто была в фаворе, а являлась истиной в первой инстанции.
Мое положение осложнял еще и тот факт, что в более ранние времена я общался с нею на полудетском уровне, будучи с третьего по седьмой классы влюбленным в ее старшую сестру, мою соседку по парте.
Будущая Цветаева влюбилась в меня – студента мат-мех факультета ЛГУ – еще в школе.
Я взаимностью не ответил, имев по жизни иной тип женщин для любви; да я в те годы и не подозревал самой возможности сильных чувств в ком-то, кроме себя самого.
И можно себе представить деструктивную волну, которую обрушила на меня годы спустя ничего не забывшая отвергнутая женщина…
* * *
Хотя дело было не только в ней.
В те годы художники забыли о смысле художничества, а лишь рвали друг другу пейсы в бесконечных (и неконструктивных по самой своей сути!) идеологических баталиях, содержательностью своей напоминавших религиозные войны средних веков.
Все вращалось около одиозных в те времена антагонистических общественных организаций «Память» и «Мемориал» и напоминало древнегреческую пародию на «Илиаду», которая называлась «Батрахиомиомахия», то есть «Война мышей и лягушек».
Однако конфликты эти, шедшие во вред творчеству, были нешуточными по тому, насколько погрязали в беспочвенных взаимных оскорблениях умные и талантливые люди.
Даже с таким Художником с заглавной буквы, талантливым и мудрым гражданином мира, истинным светочем культуры, каким является Айдар Хусаинов в литобъединении мы тупо мерились не пойми чем вместо того чтобы проникнуться взаимным уважением.
Открыл человеческий взгляд друг на друга нам с Айдаром лишь Литинститут (куда он поступил года на два позже меня).
Об институте на Тверском бульваре, 25 написано в мемуаре «Москва - Санкт-Петербург».
* * *
Об Уфе же в моей писательской жизни сказать больше нечего.
6
Правда, некоторое время после окончания Литинститута я еще общался с остатками русскоязычной литературной гвардии СП.
* * *
Имел я и некоторое общественное признание своей литературной деятельности.
О чем говорят несколько интервью со мной в журнале «Уфа» и газете «Уфимские ведомости», опубликованные Лилией Зиминой – она приведены в мемуаре «Классик».
* * *
Организовал я две телевизионных передачи на Башкирском телевидении.
Одну провел как беседу у себя дома еще в Литинститутские времена.
Второй участвовал с опубликованной книгой «Ошибка» в рубрике «Книжный дом».
* * *
Один раз прошло интервью со мной по какому-то каналу радио.
* * *
Увы, все это ушло в Plusquamperfekt.
* * *
В очерке «Немного эмоций» из сборника «Отели Турции» я писал о том, что сегодня сменился фокус моего мировосприятия.
Да, все сменилось кардинально.
Десять лет тому я еще ощущал себя человеком: ездил на машинах, пил водку, играл на гитаре, пел песни и даже радовался своему отражению в женских глазах.
Пять лет назад уже нигде не отражался и ничему особо не радовался, но еще пил, пел и ездил.
Конец ознакомительного фрагмента.