Чтение онлайн

"Ладная фигурка на крепких ногах, но уж слишком небольшая для взрослого человека, небольшие руки и ноги, а в зубах - трубка. Чудной паренек - да и только!"

Вдова, мать двух детей, член ВКП(б) с 1903 года унесла домой рукопись и не заснула до утра, начав читать роман, озаглавленный "Тихий Дон". Она зажгла в издательстве "зеленый свет" Михаилу Шолохову... Ей посвящен шолоховский рассказ "Судьба человека". На адрес издательства и домой Евгении Левицкой из станицы Вешенской пришло много телеграмм и писем, опубликованных мною в книге "Кто написал "Тихий Дон"...

Таким образом, рядом с патриархом русской литературы графом Львом Толстым каким-то чудом встал 23-летний "пролетарский писатель" с четырьмя классами московской гимназии. Этот вполне объяснимый факт породил массу лживых версий о плагиате. Рукопись первой и второй книг, около тысячи страниц черновиков и беловиков, Шолохов отдал на хранение другу, жившему в нескольких минутах ходьбы от Кузнецкого моста. Мне в руки она попала лет пятнадцать назад, что позволило доказать: все версии, в том числе та, которую поддерживает Александр Солженицын - не имеют под собой абсолютно никаких оснований.

На Кузнецком мосту напротив столь замечательного старожила, в паре с ним, образуя ворота улицы, стоял с 1821 года классической архитектуры дом с лавками, Солодовниковский пассаж. (О нем в главе о Петровке.) В годы Пушкина здесь помещалось три французских магазина мод, здесь же ублажал гурманов кондитер (он же парфюмер) Буис.

Перейдем Неглинку, текущую под ногами прохожих в трубе, и там, где начинается подъем, увидим еще один двухэтажный дом, сохранившийся в основе своей с 1823 года, когда Москва застраивалась по-новому даже там, где ее пощадил пожар. Тогда здесь принимали заказы портные шести парижских фирм Лебур, Жорж Франк, Латрель, Мегрон, Болюс, Мари Арманд. К ним прибавился супер-портной Сатиас, обшивавший в кредит московских красавиц, (разоривших его неплатежами), в свое время столь же знаменитый как ныне Валентин Юдашкин. В этом же вместительном строении находился магазин "Le Montagne", что значит "Гора", принадлежавший де Монси. В нем служила красавица Полина Гебль, приглянувшаяся кавалергарду Ивану Анненкову...

Лавки на Кузнецком были миниатюрные. Увидевшему их Виссариону Белинскому, познавшему масштаб Невского проспекта, как петербуржцу показалось, "уж не заехал ли он - новый Гулливер - в царство лилипутов".

В путеводителе Москвы за 1826 года Кузнецкий мост представляется так: "От самого начала сей улицы, то есть от Лубянки до Петровки, вы видите направо и налево сплошной ряд магазинов с различными товарами и большею частью с дамскими уборами...С раннего утра до позднего вечера видите вы здесь множество экипажей, и редкий какой из них поедет, не обоклав себя покупками. И за какую цену? Все втридорога; но для наших модников это ничего: слово КУПЛЕНО НА КУЗНЕЦКОМ МОСТУ придает вещи особенную прелесть".

Свежую струю влил в парижско-московскую реку француз Транкль Яр, открывший в этом доме ресторан под своим именем "Яр". Француз возлюбил московских цыган, певших в трактирах. С Кузнецкого моста он переехал в Петровский парк и там превратил "Яр" в сцену для знаменитого цыганского хора Ильи Соколова, где блистали его сестра Маша, брат Петр, дочь Лиза и любимица всей Москвы Таня, несравненная Татьяна Дмитриевна Демьянова. Ей одной посвятил три стихотворения Языков, обожал слушать песни Тани Александр Сергеевич, встретивший в ее обществе новый, 1831 год.

Живя в Москве, Пушкин не раз обедал в "Яре", а в разлуке вспоминал француза, отчеканив его имя в "Дорожных стансах":

Долго ль мне в тоске голодной

Пост невольный соблюдать

И телятиной холодной

Трюфли Яра поминать?

27 января 1831 года за один стол "Яра" сели четыре замечательных поэта России - Баратынский, Вяземский, Пушкин и Языков, чтобы помянуть рано умершего друга, пятого поэта этой замечательной плеяды - Дельвига, оставившего русским и цыганам "Эллегию", ставшую прекрасным романсом:

Когда, душа, просилась ты погибнуть иль любить,

Когда желанья и мечты к тебе теснились жить,

Когда еще я не пил слез из чаши бытия,

Зачем тогда, в венке из роз, к тебе не отбыл я.

Камень в обелиск Кузнецкого моста положил еще один выдающийся поэт, князь Петр Вяземский. Он отметил в улице всю ту же французскую сущность:

Кузнецкий мост давно без кузниц,

Парижа пестрый уголок.

Где он вербует русских узниц,

Где он сбирает с них оброк.

При всем при том на улице законы были русские. Полиция придумала для нарушителей порядка наказание, исполнение которого привлекало внимание публики, прессы, художников.

В "Старой Москве", ставшей доступной не только библиофилам, это наказание описывается так: "Еще в нынешнем столетии на Кузнецком мосту происходили веселые эпизоды карательного полицейского правосудия - и в такие часы сюда стекались толпы народа, чтобы посмотреть как нарядные барышни в шляпах и шелковых платьях и франты в циммерманах на голове с метлами в руках мели тротуары - такими полицейскими исправительными мерами в то время наказывали нарушителей и нарушительниц общественного благочиния, а также поклонников алкоголя".

На литографии начала XIX века изображена на фоне Кузнецкого моста живописная группа: приодетые молодые люди и барышни, подметающие улицу не столько метлами, сколько подолами длинных пышных платьев под надзором молчаливых полицейских и прохожих, злорадствующих при виде этой смешной сцены, происходящей ранним утром на пустынной улице. Поодаль от барышень с метлами томились поджидавшие их с цветами и коробками конфет поклонники, с места происшествия направлявшиеся с отпущенными дамами продолжать прерванное веселье.

Иван Пыляев подробно описывает Кузнецкий мост времен Воронцовых. Часть огромного владения они продали богатой помещице Бекетовой, чей пасынок завел "между чепцами и шляпками" лучшую типографию и книжную лавку, где продавал изданные им же книги, отличавшиеся высоким качеством полиграфии и содержания. Все любители литературы, и конечно же сами авторы, такие как Николай Карамзин, Иван Дмитриев, постоянно наведывались к Платону Бекетову.

Гвардия Наполеона не спасла типографию, граверную мастерскую, библиотеку, погибшие в огне. Иван Пыляев с грустью констатирует, "в тридцатых годах нынешнего столетия все диковины домов, бывших Воронцовых, не существовали - пруды и фонтаны давно там зачахли".

Об этом же и точно теми же словами пишет другой известный ныне, после века забвения, автор в переизданной в 1997 году книге "Седая старина Москвы". Она вышла из-под пера московского литератора Ивана Кузьмича Кондратьева, прозаика и стихотворца, сочинявшего песни, ставшие народными. С радостью узнал, что именно он написал "Очаровательные глазки" и одну из самых известных русских песен "По диким степям Забайкалья". Владел Кондратьев формой большой, писал романы, и малой не гнушался, составлял сонники, толкования снов, письмовники, образцы писем для малограмотных.