Чтение онлайн

– У моего любимого актера Козакова здесь есть конкуренция?

– Здесь нет актера моего уровня. Но это не значит, что лучше быть первым парнем на деревне, чем последним в городе. Последним бы я в городе не оказался, но... У меня конкуренция с приезжающими. Мне надо выстоять, когда приезжает "Современник" или "Юнона и Авось", "Служанки", Юрский, Калягин, Табаков и все мои друзья. Или Пугачева, Киркоров, на-найцы, КВН. Кстати, на КВНе здесь сделали хорошие деньги.

Что такое олия наша - иммиграция девяностых годов? Это сколок Советского Союза. Что такое Израиль? Шестнадцатая республика несуществующего СССР. И психология - один к одному. Они слушают Бродского. Но, как правило, эта аудитория - самая нищая.

Кстати, пора идти за Мишкой в школу.

Пошли. У него сандалии на босу ногу, рубаха - поверх джинсов. Козаков больше похож на курортника из дома творчества "Актер". Направо и налево раздает "здравствуйте, приветствую". Узнают. Шестилетний Мишка - симпатяга, в цветастых шортах, похож на мать. Свободно говорит на иврите, учит английский. Всю дорогу он спорил с отцом, как правильно произносить на иврите "р". Козаковы, которых разделяют 55 лет жизни, дошли до повышенных тонов, и старший с досадой махнул рукой, понимая безнадежность своего положения. Мальчик далеко пойдет.

– Столичный премьер в провинциальном театре. Ваше внутреннее самочувствие?

– Ужасное. Дело не в премьерстве. Очень трудно найти общий язык. У нас разные представления о смысле искусства, о задачах... Правда, и в Москве я отовсюду уходил, был счастлив в "Современнике", какой-то период на Бронной, в Маяковском. А потом не находил общего языка. Не смог играть у Глеба Панфилова в "Ленкоме" в "Гамлете" и ушел. А попади я к Марку Захарову, может, и по сей день работал бы у него.

– Пять лет вы в Израиле. Вас продолжает мучить вопрос - "правильно ли я уехал"?

– Безусловно. Я всегда ставлю перед собой вопрос - правильно ли я живу? Нет, от себя никуда не убежишь. Хотя стареешь, мудреешь... "познание приумножает скорбь". И нормально. Но здесь много преимуществ.

– Например.

– Ну, например, ты больше предоставлен самому себе. Не звонит беспрерывно телефон идиотский, есть возможность еще раз "Войну и мир" перечитать, или прочесть (ну, не знаю) Бердяева или Соловьева. Вдруг открыть двадцатый том Достоевского и перечитать его публицистику.

Вот, пожалуй, это дает меньшую суетность жизни. А в мои годы это большой плюс. Конечно, можно и так поставить вопрос - правильно или неправильно? Но мне не хватает здесь телефона и трепа, обмена мнениями по поводу вчера увиденного. Мне не хватает своей художественной среды.

– Но те русские художники, актеры, которые приехали и создали лучший театр Израиля "Гешер", - это не круг вашего общения?

– Не стоит преувеличивать его значения. Есть Наташа Вайтулевич из Маяковского, с ней я наиболее дружен. Есть другие, но это мне узко. Мне надо перезвониться, с одной стороны, с Галькой Волчек и Маринкой Нееловой, с другой - с Игорем Шевцовым и поговорить о поразившем вчера меня явлении. Охота перемолвиться.

– А это правду говорят, что, если выучил иврит, уже ничего не страшно?

– Страшно другое: я его выучил и могу играть, преподавать на этом языке. Но, но, но... Возникает вопрос - зачем? Преподаю - понимаю зачем, а когда работаю в театре - не понимаю. Мы не знаем их болевых точек и никогда не узнаем. Можно при этом пользоваться успехом, получить Госпремию Израиля, поехать на фестиваль и... все равно. Израиль - другая страна, другие мифы. Израильтяне озеленили пустыню, создали сильнейшую армию, строят дома. Они молодцы! Но вот искусство, искусство не играет той роли, которую играет еще в России. Надо хорошо знать болевые точки, не головой, а животом, как Пушкин говорил.

– Как вы решились в шестьдесят лет завести ребенка?

– Мне уже шестьдесят один. Я не планировал. Аня захотела второго. Имеет право: ей тридцать семь. Вот... Есть Мишка, Зойка...

Вот почему мне захотелось про Баха и Генделя сыграть (имеет в виду спектакль "Возможные встречи".
– М.Р.). Два старика подытоживают жизнь...

– Михал Михалыч, вы считаете себя стариком?

– Нет, стариком не считаю, но шестьдесят первый год - это не мало. Опытным уж, скорее говоря. Я считаю, что я прожил несколько жизней. До войны (включая войну), война, отрочество - первая моя жизнь. С пятьдесят второго года до отъезда - другая. И теперь - третья.

– В какой комфортнее?

– Да ну в молодости, конечно. Сейчас в чем-то интереснее, но ощущение уходящего времени... Я цитирую древнего: "Природа любой тоски человека - тоска по физическому бессмертию". А в молодости... Спасает вера в бессмертие души, как сказал Рабле: "Я иду в великое быть может". Вот. Молодость - физическая радость существования. Даже обладание женщиной в молодости - оно другое. Почему? Потенция может с годами возрастать.

– ???

– Это на самом деле так, поверьте. Обладание женщиной в мои годы - это огромное наслаждение, но все равно ты знаешь, что скоро все кончится... Но с другой стороны, я больше боюсь болезней, немощи. Я видел, как здесь умирал мой друг Гриша Лямпе.

– Поверьте, мне совсем не хотелось говорить на столь грустную тему.

– Помни о смерти. (Задумчиво произносит три раза. В такие моменты наступает пауза.)

– Приезжие из Москвы или Питера обязательно посещают дом Козакова?

– Во-первых, я не всякого приму. Я общаюсь с теми, кто мне симпатичен и интересен. Вы мне понравились, когда мы с вами говорили по телефону. Это раз. Потом, чего там греха таить, наша профессия - вторая древнейшая, и нам тоже нужна реклама. Два.

Здесь есть русское радио "РЭК", но этому "РЭКу" я не интересен. Мне нужно было дать интервью даже в порядке рекламы - они за это деньги вымогают, в лапу под столом. Когда мы объявляем наши спектакли, мы, естественно, платим, а интервью... За это я не стану платить деньги. Если вы напечатаете это, я буду рад: я презираю их.

Совок, такой же, как в России. Вот поэтому я и книжку пишу, пытаюсь разобраться во всем.

– Судя по всему, хорошо там, где нас нет. А вы как думаете?

– Хорошо в дороге.

– Я слышала, что вы вроде бы решили жить на два дома, то есть в России и в Израиле. Это так?

– Я думаю, да. Детей везти в Россию не хочется. Боюсь. А самому мне хотелось бы работать там. Вот сейчас я ставлю спектакль с Олей Аросевой, Таней Васильевой и Таней Догилевой, Валентином Никулиным. Репетировать будем в России, выпустим его в Израиле, сыграем пятнадцать спектаклей, а потом хорошо бы прокатить его в России. Я вкладываю сорок пять тысяч долларов: занимаю их, надеюсь вернуть.

Но мне не хочется бросать иврит. Представляете, столько вложено труда. Что будет здесь? Что будет там? Что такое апокалипсис? Может, он не завтра наступит, а сейчас уже идет?

Пили кофе на кухне. Говорил много, как после обета молчания. О том, что мало друзей. Нет друзей. Только книги. Вот если Вася Аксенов из Америки приедет... Вот он все понимает.

– Я все время хочу понять, кто я: неудачник или городской сумасшедший? А может, кто-то другой? Ведь начинается у меня книга с израильских кошек. А заканчивается: "Поезжай за водкой, если друг приехал из Москвы, и смотри, счастливчик, не надирайся до зеленого змея. Годы не те". Понимаете - я счастливчик.