Чтение онлайн

– Грузинский характер помог вам выжить в такой тяжелой "машине", как Большой театр?

– Характер? Не знаю. Разные методы были в Большом театре, и я через это прошла. В семьдесят пятом году большие гастроли театра в "Метрополитен", и я пою там две премьеры - "Войну и мир" и "Онегина". Прекрасные рецензии, и через четыре года "Метрополитен" снова приглашает меня петь Татьяну в их постановке "Евгений Онегин". Уже контракт подписан, и вдруг за полтора месяца до моего отъезда в Нью-Йорк мне сообщают, что Большой меня не отпускает. "Как не отпускает?" Через знакомых, друзей попадаю к министру культуры Демичеву, в панике рассказываю, что у меня дебют в "Метрополитен". Видимо, растроганный моим видом, он пообещал, что будет все в порядке. И действительно, меня отпустили. Я получила прекрасную прессу, приглашение на следующий сезон.

А потом я узнала, какая была истинная причина: одна наша ведущая певица пошла к директору Большого театра, тогда им был Георгий Александрович Иванов, и сказала: "Почему она, грузинка, должна ехать в "Метрополитен"? Я и сама пою Татьяну". И он с перепугу пишет запрос в Госконцерт: "Считаете ли вы целесообразным послать Касрашвили в США, так как она была в дружбе с Ростроповичем и Вишневской и там возможна их встреча?" А я действительно была с ними в дружбе. И в Госконцерте ответили: "Считаем целесообразным послать Касрашвили в "Метрополитен-Опера"". Тогда Большой театр нашел другую причину: Касрашвили не может ехать из-за текущего репертуара - хотя меня в моих ролях могли заменить пять певиц. Вот тогда Демичев и вмешался.

– Интересно, а как всплыла эта история, да еще в таких подробностях?

– В свое время Демичев рассказал ее Образцовой, с которой я дружу. Детали я узнала намного позже от работника Госконцерта - какие были письма и какие в них были слова...

– Вы такая смелая? Разве вы не отдавали себе отчета, что можете пострадать от дружбы с Вишневской и Ростроповичем?

– Вы знаете, я, если можно так сказать, в то время и пострадала. Когда Ростропович уезжал из страны, то я провожала его вместе с его друзьями и концертмейстером Лилей Могилевской, она сейчас живет в Нью-Йорке. Примерно в это же время меня представили на звание, а дали его только через два года. Почему-то мои документы все время теряли в кабинетах райкома, горкома, министерства...

Когда мы работали в "Метрополитен", мне позвонила дочка Вишневской и сказала, что родители приехали из Вашингтона в Нью-Йорк, чтобы повидаться со мной. И мы с ними тайком встречались - я и Масленников, наш певец. Они подъехали на машине к гостинице, мы взяли такси и уехали. Но в театре все всё знали.

А в восемьдесят третьем году я была проездом во Франции и нас сопровождала женщина из Госконцерта. Она пригласила меня прогуляться по ночному Парижу, а я сказала, что у меня встреча со знакомыми грузинами из посольства. Я наврала, естественно. Женщина ушла, и я спокойно набрала телефон Вишневской. И она взяла трубку и спросила, где я. "Так это же в двух шагах от нашего дома!" закричала она. Через полчаса мы обнимались, целовались посредине маленькой площади. Потом пошли к ней домой, и до трех часов утра она мне читала отрывки из книги, которую писала тогда. Я никогда не забуду этой ночи.

Вообще я друзей никогда не предаю.

– Как вам удается дружить с теми, кто в Большом между собой всегда враждовал?

– Вишневская знает, что я дружу с Образцовой. Образцова тоже в курсе, что я дружу с Вишневской. Но я никогда ни ту, ни другую не подводила в жизни. Галина не ревнует меня, хотя могла из-за того, что я дружу с Леной, порвать наши отношения.

– У актрис драматического театра, мягко говоря, не всегда удачно складывается личная жизнь. Интересно, в этом смысле личная жизнь оперных певиц отличается от жизни драматических?

– Драматические артисты, как правило, влюбляются в тех, с кем играют. У них киносъемки, спектакли, партнеры меняются. А оперные... У нас строгий режим и главное все-таки голос. Мы не свободны в отличие от них.

– То есть вы хотите сказать, что голос вносит ограничения в личную жизнь?

– Да, конечно.

– Например, нельзя целоваться на морозе...

– Ну да. Смешно. Бывает... Но есть примеры оперных пар - вот испанец Аланья, тенор, и румынка Георгиу, сопрано - знаменитая пара. Они познакомились, когда вместе пели, и так полюбили друг друга. Но... два певца в доме - это очень трудно. Каждый занят своим голосом. И кто-то должен жертвовать собой.

– Милашкина и Атлантов - тоже крепкий союз.

– Да, можно сказать, что в свое время ради Атлантова Милашкина жертвовала своей карьерой. Хотя Тамара была состоявшейся певицей, но тенор - это такой, знаете, голос, он требует к себе больше внимания и заботы. Тамара делала все, лишь бы ему было хорошо. Даже в день своего спектакля она могла заниматься хозяйством, готовить для него и так далее...

– А вы бы так могли?

– Наверное, нет. Но так говорю - "наверное", - потому что у меня не было в жизни такого случая. Все-таки я вам могу сказать, что ради любви не смогла бы жертвовать своим любимым делом, своей карьерой. Потому что фактически это единственное, что у меня есть. Может быть, поэтому я без семьи. Но, возможно, это эгоизм.

– Странно, но вы не похожи ни на смелую женщину, ни на законченную эгоистку. Значит, столько лет вы морочили публике голову?

– Да... Хотя у меня есть друг, и он не певец.

– Интересно, сколько длится оперная партия на протяжении всего спектакля? Кто-нибудь пытался это подсчитать?

– По-разному. Чистого пения может быть сорок минут, а может - полтора часа. Это очень много - как недельная работа у станка. За спектакль можно похудеть на два килограмма, и я худею... если потом не добавляю. Есть певцы, которые съедают, например, бутерброд в антракте, потому что, когда поешь, чувствуешь голод. А я за семь часов до спектакля должна поесть, и все.

– В день спектакля молчите?

– Молчу, конечно. Говорю, но так немного, по необходимости. Вообще лучше два дня молчать перед спектаклем, потому что разговор - это самое ужасное для связок.

– А зима для связок - это смертельно?

– Смертельно, когда резкие перепады погоды или резкие выбросы на Солнце.

– И алкоголь?

– Очень влияет. Если я выпью красного вина или шампанского, то всё: на три дня выключена из жизни - как будто и голоса не было. Хотя говорят, что итальянские певцы в день спектакля обязательно пропускают бокал красного вина. Я удивляюсь: ведь вино так сушит горло...

– А это правда, что на Западе, когда у певиц критические дни, спектакль отменяется?

– Ну что вы! Это у нас в Большом работают за зарплату, а там - по контрактам. Вообще-то наша опера более гуманная: нам полагается три дня не петь. Как говорят врачи, в такие дни связки набухают, теряют эластичность. На Западе нашли способ борьбы с этим - певицы пьют мочегонное. В противном случае, если форсировать звук, а голос в эти дни очень садится, может быть кровоизлияние связок. Меня в театре всегда просят: "Дайте нам ваш параграф". Это значит, я должна назвать дни.

– А вы можете позвонить и отменить спектакль?

– Конечно, есть несколько составов. Но обычно я этого не делаю.

– Вы часто повторяете, что терпеть не можете партии голубых героинь...

– Да, я не люблю петь голубых героинь. Вот злодейки - это все мое. Ведь я же пою у Гергиева в "Лоэнгрине" Ортруду - злодейка хуже не бывает. Амнерис из "Аиды" - ангел по сравнению с ней.

– Может, у вас скрытые злодейские качества и Маквала - добродетель - это только миф Большого театра?