Чтение онлайн

В один из вечеров, когда, устроившись на тахте, я почти заканчивала роман, из журнала выпала сложенная вдвое небольшая записка. Машинально развернув ее, я прочла: «Милому моему цветочку и крохотному бутончику! Поздравляю обеих девочек! Кроватку и коляску купил. Выписывайтесь поскорей, папа ждет и очень скучает».

Отдавая Татьяне журнал, я поделилась не только впечатлением от романа, но и эмоциями от записки:

– Тань, извини, нашла в журнале, невольно прочитала. Честно, не ожидала, что Валера так может. Какая трепетная, нежная записка.

– Было недолго, как будто в другой жизни, – довольно сухо сказала Татьяна, забирая журнал, – роман брала в роддом дочитывать, записку с тех пор не выложила.

Да, замужество – дело непредсказуемое. Тут никогда не угадаешь, чем обернется.

Примерно раз в месяц навестить Бину Исааковну приезжала ее родная младшая сестра Эльза, заядлая курильщица «Беломора» и восхитительная матерщинница с басовитым голосом. Словно подкопченная на медленном огне, подсушенная нещадным временем, со множеством глубоких смуглых морщин, младше Бины Исааковны на три года, Эльза Исааковна выглядела старше, была полным антиподом сестры и определенно мне нравилась. Когда-то, приняв до войны коммунальную эстафету от родителей, сестры жили молодыми семьями в двух смежных комнатах. Не сомневаюсь, обе в лицо знали любительницу кошачьего племени, вдову Николая Лямина, Наталию Абрамовну Ушакову, кстати, дожившую в соседнем подъезде до 1990 года. (Как жаль, что в конце 80-х, по своему молодому неразумению, я проворонила бесценную возможность знакомства. Могла бы собрать уникальные материалы, написать когда-нибудь роман, не публицистику, коей хватает без меня (корреспонденты, журналисты бесконечно терзали Наталию Абрамовну расспросами о Булгакове), а именно роман о ее собственной судьбе, ее творческом окружении 20-х – 30-х годов XX века. Ровесница революции, Эльза Исааковна вошла бы в роман не только по праву соседства, но как повидавшая смену эпох, ярчайшая проницательная личность, попытай я и ее своевременно об ушедших временах. Но, увы, увы…) В хрущевскую оттепель Эльзе Исааковне, с двумя ее сыновьями-подростками, государство пожертвовало отдельную квартиру в новенькой блочной пятиэтажке на улице Гримау (тогда еще 2-м Черемушкинском проезде). Бездетные Бина Исааковна с мужем остались жить в коммуналке. В середине 70-х Бина Исааковна овдовела, превратившись в единовластную хозяйку 45 метров.

Порой я заставала Эльзу Исааковну за экстравагантным курением на кухне. Биохимик по профессии, она полвека проработала в институте А. Н. Баха; но ее природный артистизм воспарял и реял яркими знаменами над могилами Ермоловой и Гиацинтовой, затмевая их былые театральные старания. Эльза Исааковна снимала с венского стула допотопную пеструю подстилку, брезгливо разглядывала ее на свет, откидывала на соседнюю табуретку, пристраивала на потертом скрипучем сидении худую попу в полушерстяной, некогда плиссированной юбке в катышках, сплетала длинные узловатые ноги лианой по часовой стрелке, закинув левую на правую, щелчком выбивала из пачки папиросу, приминала кончиками пожелтевших ногтей бумажный мундштук и прикуривала – только от спички. Зажигалки ею игнорировались.

– Послушай, Бинуша, – крепко затягивалась она, – почему бы нам не посетить с тобой синематограф? А-а? Нельзя проживаться исключительно вареной курицей, говяжьими тефтелями и компотом из сухофруктов. В геноме каждого из нас заложен духовный голод. Открою тебе тайну: кроме радиоточки и телеэкрана с «Рабыней Изаурой», существуют иные виды познаний. Чуешь, о чем я? И не спорь. Твоя аристократическая, ха-ха-ха, кхе-кхе, подагра в качестве отговорки не проханже. – Эльза Исааковна стряхивала пепел в левую, в бесчисленных иссохших линиях ладонь, хотя Бина Исааковна, убавив газ именно под компотом, настойчиво и с раздражением подсовывала ей под нос алюминиевую пепельницу. – Театр, Бинуша, тебе не предлагаю, – манкируя пепельницей, гнула свою линию Эльза Исааковна, – ты там обязательно всхрапнешь. Уже пройдено, не обижайся. Кстати, Оксана, – неожиданно переключалась она, если, к своему восторгу и счастью, я жарила на кухне картошку или мыла посуду, – вы смотрели («вы» было у сестер фамильной чертой) «Воров в законе»? Дают премьеру в «Художественном». На самом деле, естественно, никакой не «Художественный», а «Синематограф Брокша»! Так звала кинотеатр наша драгоценная мамочка. В достопамятном 1936-м она повела нас, юных и прекрасных дев, на юбилейный показ «Броненосца Потемкина», фильмецу как раз десяточка стукнула, а и премьера, и юбилей проходили именно у Брокша на Арбате, и стоило на экране всплыть… – тут, презрительно загасив в пепельнице окурок, Эльза Исааковна заходилась грудным продолжительным кашлем: – …и стоило всплыть надписи «Бей жидов», а броненосцу – изрыгнуть молчаливые залпы, Бинуша со страху вцепилась мне в руку и крикнула: «Ой, мамочки!», что в гробовой тишине прозвучало как реальный еврейский погром. Помнишь, Бинуша? Ах, наша незлобивая, пережившая три революции мамочка! Где ты сейчас… Сейчас бы ты сказала, от «Броненосца Потемкина» до «Воров в законе» прямая дорожка. И была бы таки права на двести процентов. Ну да ладно, – Эльза Исааковна элегантно меняла позу, скручивая затекшие ноги против часовой стрелки, прикуривая от спички новую папиросу, – наслышана я, Оксана, жутко криминальная драма с истязаниями людских тел электроутюгами, погонями по южным автодорогам и душераздирающим любовным треугольником. Ох уж эти мне треклятые, еб мать их, любовные треугольники… А-а?! Как вам сюжетец? – подмигивала она мне, упорно продолжая стряхивать пепел в левую ладонь.

Я старалась соответствовать ее стилистике, хотя это было практически неосуществимо:

– Достопочтенная Эльза Исааковна, сомневаюсь, что в подобном сюжете можно почерпнуть искомую вами духовную пищу.

– Да-а? Предлагаете не рисковать? Кстати, Оксана, разведка донесла, в издательстве служите? Стало быть, орфоэпии и синтаксису не чужды? Не пора ли наваять заметочки о местном каганате в стиле Зощенки? А-а? Пока каганатик ваш не рассыпался к чертям собачьим в пух и прах, ибо нет ничего постоянного в людском муравейнике, и это вам не какая-нибудь константа Авогадро [12] . Татьяне не предлагаю. Она же занята чисткой авгиевых конюшен в мозгах бестолковых советских студентов? Та-ак? Надеется вылепить из них когорту Аджубеев, ха-ха-ха, кхе-кхе, как пулю из говна, миль пардон. Отрицательная постреволюционная селекция-с. Прошу любить и жаловать! Ну-у-с? Что насчет заметочек, Оксана?

– Спешу вас огорчить, Эльза Исааковна, всего-то малотиражный технический журнал, сплошные «коррозионная среда» и «катодная защита». А потом, я не поклонница Зощенки (в угоду Эльзе я склоняла фамилию). В препарировании людских пороков мне ближе Гоголь и Чехов.

– Ого-го! Гоголь! Метите широко. Будете обязанной, кхе-кхе. Предвижу, журнальчик ваш тщедушный скоро помре, загнется то есть, и вырветесь вы на вольные хлеба. Ну-у? Чем Зощенко не угодил?

– Да жалко мне его. Талантливый человек был, а растратил себя не пойми на что. Единственная стоящая искренняя вещь – «Перед восходом солнца», читала на пятом курсе. В остальном одни и те же косноязычные бытовые уродцы скачут из рассказа в рассказ. Посвятить жизнь препарированию мещанства? Персонажам постреволюционной, как вы изволили выразиться, отрицательной селекции? Мелковато как-то. Сам их презирал, на них же зациклился. Так и остался отражателем своего кислотного времени, за пределы не вырвался. Комплексы! Комплексы! – со свойственной молодости безапелляционностью вторила я Костику из полюбившихся всеми «Покровских ворот».

– О-хо-хо, Окса-ана, – вздыхала Эльза Исааковна, – не предъявляйте столь суровых счетов. Времена не выбирают, в них живут и умирают, как вернейшим образом подметил молодой Саша Кушнер. Молодой для меня, конечно. С его поэтическим творчеством знакомы? Весьма рекомендую. Спешу огласить присутствующим, – тут голос Эльзы съезжал в регистр с предельной хрипотцой, – особенно тебе, Бинуша, что город на Неве – колыбель не только трех, еб мать их, революций, да-да, Бинуша, именно еб их мать! Но обширной поэтической плеяды! А вам, Оксана, опять-таки втайне, скажу: травля способна сломать хребет и не таким, как Миша Зощенко. Бывали размахом покруче, да с хрустом перемалывались. Кстати, о старорежимности: даже в мыслях не имейте, что я замшелый ретроград! Между прочим, ничуть! Царизм – его-то наши драгоценные родители хлебнули во всех ипостасях, поскольку не дворянского мы роду-племени, – был той еще жопой! Но жопой все-таки не такой мрачной и безнадежной, как заклятый марксизм-ленинизм!

Под возмущенное Бины Исааковны: «Остановись, Эля, ты забываешься!» – в кухню с подносом грязной послеобеденной посуды вразвалочку входил Игорь.

– Здравствуйте, Игорек! – кланялась ему со стула Эльза Исааковна. – Как поживают новейшая ваша супруга и ваше партийно-коммунистическое «ничего себе»? (Имелось в виду заводское членство Игоря в КПСС; Эльза же Исааковна в своем институте категорически избежала партийной участи, из-за чего так и не перешагнула рубежа кандидата наук.) Вот скажите мне, Игорек, какой из лозунгов импонирует вашему трудовому сердцу в большей степени: «догоним и перегоним…» или «до основанья, а затем…»? А-а?? Шучу, шучу, конечно. Зна-аю, в глубине души вы человек беспартийный. – Переложив дымящуюся папиросу в левую руку, правую Эльза Исааковна, нарочито попирая этикет, протягивала Игорю для поцелуя. Игорь, обожавший Эльзу с тех пор, как она буквально спасла его, дав денег на опохмел (тогда карманы его оказались пусты, «трубы горели», соседи, все до единого, отказали, а Эльза как раз была в гостях у Бины), с удовольствием подыгрывал. Неспешно ставил поднос с посудой на их с Иришкой стол, старательно шаркал ножкой и смачно целовал Эльзе Исааковне ладонь с обеих сторон.

Но подобные кухонные миниатюры с участием Эльзы Исааковны – ее фееричные бенефисы – бывали редки. Куда чаще Бина Исааковна – ярая сторонница иных политических воззрений (она чтила марксизм-ленинизм, состояла в КПСС с незапамятных времен не карьеры ради, а по зову сердца) – снимала волевой рукой с потертой клеенки пепельницу, подталкивала младшую сестру в спину: «Пойдем, пойдем, Эля, приоткрою окно у себя». Бина Исааковна бешено ревновала младшую сестру к нам, соседям. Она не желала делиться ее откровенной крамолой и бесконечным ее обаянием ни с кем из нас.

Стирая порой какую-нибудь мелочь в ванной, можно было подслушать сквозь хлипкое стенное окошко над камином:

– Бина, Бина! Твой бедный Фима умер в шестьдесят четыре года от твоей никому не нужной, хуевой безупречности! Нельзя вечно всех править! Мало досталось ему от войны?! Он от тебя и после натерпелся! Зачем ты сделала тот роковой аборт? Фима вернулся пусть с убитыми нервами, но с легким ранением! И туберкулеза у тебя никакого не было! Ты Фиму и нас всех обманула!

– Нет, был! Был туберкулез! Ты же смотрела мой снимок и мою медицинскую справку!

– Ну смотрела, и что?! Видела там исключительно (продолжительный кашель) твою мудовую истерику! Ничего другого!

– Ах так?? А Марик – и прекрати, Эля, материться и пускать мне в лицо дым – бросил тебя с двумя малолетками знаешь почему?! Потому что ты не контролировала его! Не штудировала его карманы! Проворонила в сорок шестом переписку с этой госпитальной санитарочкой из Орла! А про аборт замолчи! К вашим с Мариком спиногрызам надо было еще третьего?!

– Хорошо! Замолчу! Забыла, как лично терзала Марика подозрениями? Будто он твой муж, а не мой?! Забыла?! А-а?! Что? И неужели ты думаешь, можно удержать мужика лазаньем по карманам?! Бляди всегда побеждали жен! Тем более бляди военного образца! Но откуда тебе знать?! Твой несчастный Фима умер однолюбом!