Чтение онлайн

– Я на пять лет старше тебя.

– Ух ты! Настоящий старший брат! – Кажется, Майя смирилась и даже обрадовалась неожиданному расширению семьи.

Сначала она часто встречалась с новыми родственниками. Даже домой к ним приходила. Один раз Глеб пришел к ней в гости, познакомиться с ее мамой, Ольгой Игнатьевной. Было весело. Мама, известная в театральном мире выдумщица, устроила им «бравный день», взяла «детей» и увезла в «любопытное местечко», так она назвала зимний комплекс посреди лета. Они катались на горных лыжах в июле месяце, а Глеб тогда впервые встал на сноуборд. Через какое-то время Ольга Игнатьевна предложила авантюрную поездку в Питер вчетвером: дети и их мамы. Ей нужно было присутствовать на театральном фестивале, и она оговорила присутствие с собой «двоих своих детей и родственницы». Собственно говоря, дружба на этом и закончилась: две такие разные женщины – горячая мама Майи и сдержанная мама Глеба – естественно, не могли долго быть вместе. Глеб с восторгом отнесся к новой семье, а у Марины это вызвало ревность и неприятие: «Мало того, что она увела у меня мужа, так теперь еще и сына!».

Поездка была определяющей в отношениях: когда Глеб узнал, что у Майи в Черногории дом, а в Пушкино – шикарная дача, его амбиции и нарушенные наследные права сыграли определенную роль в родственном самоощущении. Встречи становились все реже, а разница между братом и сестрой – все очевидней. Майка прозвала его «мой финансово-материалистический братец», и вскоре их общение свелось к трем датам: Новый год, день рождения и 8 марта.

Ивана лихорадило не по-детски. И это была не только температура. Такая подлость, увести у него девушку!

Но утром Глеб позвонил сам.

– Привет, старик. Надо же, какая «Санта-Барбара». Когда мне сеструха сказала сколько это стоит…

– Какая сеструха? Ты зачем к Майке приходил, «следопыт»?

– Договориться о наших трофеях. Оценить лафет и штык.

Это хороших денег стоит.

– Причем тут моя девушка?

– Какая твоя девушка? Моя сестра – твоя девушка? Да ладно…

– Стой! Майка – твоя сестра? Кончай дурить. Я тебя с первого класса знаю.

– Да нет, старик, она сводная, по отцу. Мы не общаемся. Так, чуток. Иногда. У нее столько знакомых в антиквариате и среди собирателей, что общаться хоть изредка, бывает полезно.

Слово за слово, и Ваня узнал всю историю странного родства рыжеволосой феи и ее социально-экономического братца. Хотя верилось все же с трудом…

Петр наконец-то взялся за ружье. После охоты ну никаких сил нет сразу его почистить. Так и стоит, ждет, пока найдется заветный часик «поговорить» со сталью вороненых стволов.

Ну вот, все готово: масленка, шомпол, щетки, вишеры, ерши, тряпки, короче, все как полагается. Пётр расстегнул чехол и вытащил оружие и залюбовался им. Иж-54 в экспортном исполнении. Красивые обводы и линии, изящная гравировка, мощные патронники, хороший баланс, резкий бой и полное отсутствие люфта стволов. При том, что ружье – ровесник Петру. Отец купил его после возвращения из страшной ядерной сказки – Карибского кризиса в 1962 году. А уж поохотились с ним! И в Коми, и в Карелии, и в Подмосковье, и в Горьковской области и в Тамбовской. И добывали из него – от глухаря до лося. Да-а-а-а…

Батя был бы доволен: ружье до сих пор в хорошем состоянии. Старший брат поменял треснувший приклад. А стволики-орёлики, как кольца серебристые. Эх, сколько с ним пройдено по лесам – полям матушки России. Сколько увидено, сколько услышано…

Петр Федорович Купцов до своего совершеннолетия жил с родителями в военном городке. И все его детство прошло среди военных – охотников. Никогда он не забудет «лисичкин хлеб», который папа вынимал после охоты из промерзших карманов бушлата. Хотя, казалось бы, куски обычного ржаного хлеба. Но дочего ж вкусны! Отец, Федор Петрович, ветеран Второй мировой, после Победы остался в действующей армии. Дослужился до подполковника, а после отставки работал военруком в школе. Считай, всю свою жизнь посвятил армии. И прошел эту жизнь с такой открытой, такой «гагаринской» улыбкой, что и не верилось в то, как много было пережито этим взрывным, но добрым человеком. А ведь на память от смерть-войны он получил осколок, который пронес в себе через всю жизнь.

На войну Федор ушел семнадцатилетним парнишкой, в 1943- ем, и сразу попал под Сталинград. В семейном альбоме хранится фотография: стоит бритый мальчуган в пилотке, а винтовка с пристегнутым штыком – на голову его выше. «Вот так-то. А теперь пацаны стреляют в компьютерах, не пойми в кого. А встанут ли вот так, если будет надо?» – думал Пётр Федорович. «Встанут, встанут, – отвечал он себе, – пример есть». Встал же старший брат Петра – Сергей Федорович, добровольно вызвавшийся воевать в Афганистане. Хорошо, конечно, что живым вернулся…

В последнее время Пётр все чаще вспоминал свое детство. Ванькины что ли затеи так растревожили память? Он-то ведь тоже «следопытничал», как и сын. В школе был музей славы, посвященный славному боевому пути 32-ой стрелковой дивизии Полосухина. Той, которая насмерть встала перед фашистами и не пустила их к Москве в районе села Бородино. И школа, в которой он учился, носила имя одного из героев-полосухинцев Харена Нариманьяна. Со школьным дружком, Серегой Куликовым, в компании таких же сорванцов, Петя добывал экспонаты для музея и собирал сведения о погибших. Потом разыскивали родственников. Только не из-за денег, а для людей, потерявших своих родных и близких на фронтах Второй мировой. Неужели это было плохо? Под Кубинкой, где находился их военный городок, в сорок первом были особенно ожесточенные бои. «Как же все в мире связано», – думал Петр. Даже на примере одной семьи можно разглядеть, как огромный мир может по одному корню прокатиться и связать все ниточки воедино: дед со стороны отца – казак из придонских степей, Первую мировую прошел, Финскую войну застал; батя – Вторую мировую прошел, на Кубе служил во время Карибского кризиса. Старший брат Сергей Федорович, «настоящий полковник и бравый гусар», воевал в Афгане, сам попросился. А Петра как помотало: от Магадана до Вьетнама, только вот не по военной, а по научной стезе. Но дух воинский он хранит и гордится воинами своего рода, которые по первой тревоге вставали на защиту Отчизны. Гордится хотя бы вот так, через общее оружие. Без войны, спаси и сохрани!

Петр вздохнул и погладил отцовское ружье. Батя, батя…

И опять вспомнилось ему, как привезли его, десятилетнего мальчугана, в первый раз на каникулы к деду, в село Саломатино, что под Волгоградом. Большое, на пятнадцать улиц, все дороги – горячий песок, ползучие неприхотливые растения и клопы-солдатики. Много их было, целыми гроздьями кучковались они в скудной траве, красненькие с черненькими крестиками на спине, будто перепоясанные ремнями. Потому и «солдатики». Улицы, они же дороги: ни асфальта, ни светофоров, ни указателей. Степи вокруг, травы по пояс, лошади вместо машин, пыль и солнце – совсем не московские… Еще долго Петру снился кошмар: он блуждает по этим улицам, а дом свой не найдет. Только вот этот самый дом деда, который он все искал, со временем стал меняться. Забывается потихоньку…

Дед, Пётр Федорович, был добрым стариком при строгой старухе, своей второй жене Федоре, которая Федору Петровичу приходилась мачехой. Первая, Матрона, умерла еще до рождения Петьки. А жили они на высоком берегу реки Иловли, в белёной известью мазанке, крытой камышом, с подслеповатыми окнами, земляными полами, да с глиняными жёлтыми завалинками, на которых по вечерам гнездились соседи полущить семечек. И то право, что ж не полущить, видок с завалинки – закачаешься. Часто заходил дядя маленького Петра, Николай. Комбайнер – ему почет и уважение. Как, бывало, присядет в своей клетчатой рубахе, как ногу на ногу закинет, как сдвинет кепку, как вынет газетку, да свернёт самокрутку с крепким табачком, да как зыркнет веселыми глазами – ну всё. «Бегите, девки, все сюды, слухать, чё говорить буду!». И говорил-то складно да ладно, только «х» вместо «г», да всё «окал». Петька сначала подпрыгивал, ведь надо говорить «карова», «малако». А потом попривык, поприслушался. А еще, от порога дома, с горки, можно было бежать прямо в речку Иловлю. «Да беги без трусов, все никто не видит,» – говаривал, усмехаясь, дед.

Интересно, что печную золу хозяйки выбрасывали прямо на откос к реке, и она лежала толстым слоем на склоне. А ребятишки в нее зарывались и грелись после бесконечного сидения в реке. А острогой с лодки добывали раков. И руками ловили, хотя раки щипались больно. Принесет Петька ведро раков, баба Федора сварит, да пригласит деда Петра отведать. А тот сплюнет: «Тю, этакого говна не видАл!» Не любил дед раков.

А ещё каждое утро бегал Петька на реку, с самодельными удочками и уворованным у бабы Федоры мякишем душистого самодельного хлеба. Для его добычи осуществлялась целая тактическая операция. Разрабатывали они ее со старшим братом, тогда Серёга приехал на недельку перед срочной службой, отдохнуть. Сначала надо было выждать удобный момент, когда бабушка оставит румяные хлеба на полатях под рушником, остывать, – караваи она пекла знатные и сразу на неделю. Потом надо было отломить корочку и аккуратно наковырять мякиша. Потом – корочку на место. А потом… Ждать, когда «злая» Федора обнаружит тот самый пустой каравай. И тут главное – прочувствовать момент и вовремя «стартовать» из хаты. К вечеру уже можно было возвращаться. А днем братья сидели на бахче у сторожа Степана Купцова. А что удивительного? Там половина села – Купцовы. Хоть и не родственники вроде… А может и родственники. Кто там помнит. Эх, и сладкие же были арбузА с той бахчи детства. Да с упругим хлебным ломтем, а когда и с медком и молочком.