Чтение онлайн

Первомайский нелегко сближался с людьми. Перед тем как войти в его душу, нужно было выдержать суровый экзамен. Некоторые считали поэта нелюдимым и даже угрюмым, но о том, что это было не так, свидетельствует хотя бы его недавно обнародованная переписка, откуда так ясно проступает та жадность, с какой он тянулся к людям, перед которыми мог раскрыться.

Не каждого он считал достойным такого доверия, это правда. А если то был человек искусства, он прежде всего должен был быть кристально чистым в своем отношении к искусству.

Как-то нам с поэтом Мечиславом Гаско вздумалось издать альманах — в тридцатых годах это было несложно. Для принятия такого решения у нас не было особых причин — ни своей литературной группы, ни собственной художественной программы, просто захотелось, вот и все. Пригласили принять участие Владимира Кузьмича, Леонида Первомайского и еще кого-то. Все согласились. Вдвоем с Гаско мы обратились к директору издательства «Книгоспілка» М. Радлову, подписали договор и принялись за сбор материала.

Я встретился с Первомайским, рассказал ему о договоренности с издательством и о том, какой нам обещан гонорар. Первомайский молча выслушал, повернулся и не попрощавшись ушел.

Почему-то я не придал этому особого значения — в молодости мало внимания обращают на тонкости светского этикета. Через пару дней я позвонил ему по телефону, напомнил о том, что пора представить обещанное произведение, но Первомайский опять же молча положил трубку.

Я позвонил еще несколько раз, но он все так же молча выслушивал мои напоминания. Встреч избегал, увидя меня на улице, переходил на другую сторону, а если перейти не успевал, почти не здоровался.

Оказалось, что в моем сообщении о размере гонорара ему почудилось позорное корыстолюбие, хотя ничего подобного у меня и в мыслях не было. Но, не имея греха за душой, я не понимал, что его так разгневало, а стало быть, и не потребовал объяснений. В результате мы чуть ли не два года не разговаривали.

С той же бескомпромиссностью он отстаивал и другие свои убеждения. В его понятия талантливости прежде всего входило искреннее и безоговорочное служение правде и справедливости, и он не считал подлинными талантами писателей, которые не служили этим идеалам. Помню, как во время войны поразила его весть о предательстве Кнута Гамсуна. «Какой это был талант!» — воскликнул он не столько с возмущением, сколько с горечью, подчеркивая это «был»: можно обладать талантом, но, изменив правде, навсегда его потерять.

Точно так же он относился и к Сомерсету Моэму, который, будучи уже знаменитым писателем, приехал в Москву в первые годы революции с нечестными намерениями: талант мог ошибаться, но, став на сторону реакции сознательно, быть таковым переставал.

Он радовался и был увлечен, когда случайно обнаруживал признаки подлинной талантливости в произведении начинающего, с которым встречался впервые.

Как-то он пришел ко мне утром с номером журнала «Вітчизна» в руках.

— Встречалась ли вам когда-либо такая фамилия — В. Д.? — спросил он еще с порога.

— Нет. А что?

— Я до самого утра читал его повесть. Кажется, это его первая публикация. Прекрасная проза. Неоспоримый талант!

Он сел за мой стол, взял лист бумаги и написал письмо молодому писателю. Потом начал звонить по телефону — сперва знакомым, а затем в редакцию «Вітчизни», разыскивая адрес автора повести. Узнав, сразу же пошел на почту.

— Такого человека надо поддержать. Вы сами знаете, как это важно, когда человек молод, — сказал он с порога.

Я был занят и прочитать это произведение смог только месяца через полтора или два. А прочитав, согласился с оценкой Леонида и сказал ему об этом.

— Вы познакомились с автором? — спросил я.

— Нет. К сожалению, он не ответил на мое письмо. — Леонид печально улыбнулся. — Молодежь, как видите, теперь совсем не такая, какими были мы в их возрасте.

Он не жалел, что послал незнакомому человеку восторженное письмо, неблагодарность счел проявлением простой невоспитанности, а воспитание дело времени и жизненных обстоятельств. И он продолжал откликаться, писал письма, а нередко и материально помогал молодым, когда был уверен, что из начинающего выйдет писатель.

Однако по поводу одного случая между нами возникла целая дискуссия.

Первомайский как-то позвонил мне и сказал:

— Очень вас прошу, зайдите сейчас же. Я написал предисловие к сборничку молодого поэта и должен срочно отнести его в издательство. Но перед тем хочу прочесть вам.

Оказалось, что речь действительно идет об исключительном случае. В издательство «Молодь» пришел четырнадцатилетний ученик средней школы и принес несколько тетрадей с коротенькими стихами — по две-три строчки. Стихи так поразили издателей, что, несмотря на тесные рамки уже давно утвержденных планов, они решили немедленно издать сборничек.

Полистав рукопись, я убедился, что издатели не ошиблись, в стихах что-то напоминало молодого Тычину, но в то же время звучало нечто свое, неподдельное: такое же, как у Тычины, тонкое ощущение природы, такие же точные и единственно верные слова, но все свое, неповторимое, нежное и трогательное. Удивляло только одно: может ли человек в таком возрасте чувствовать столь глубоко и тонко, писать так точно и выразительно?

— А разве Лесе Украинке или Лермонтову в свое время было больше? — сказал Леонид, когда я выразил ему удивление.

Это был убедительный аргумент.

Но когда я услышал, что в предисловии подчеркивается гениальность юного поэта, я запротестовал. К чему такая терминология? Да и педагогично ли это? К тому же и издательство, пожалуй, не согласится на такую оценку, убеждал я, тем более что подобную квалификацию не применяли даже в отношении самых знаменитых современных художников слова. А что, если юный гений никогда более ничего не напишет?

— С редактором издательства я все согласовал — это первое, — Леонид говорил сдержанно, почти холодно. — А насчет того, напишет ли поэт еще что-нибудь, это его дело. Произведение не перестает быть таким, каким оно есть, оттого, что автор перестал писать. Вспомните Артюра Рембо.

Предисловие Первомайского было без всяких изменений напечатано сперва в газете «Літературна Україна», потом и в сборнике, для которого было написано. После такой рекомендации Первомайского сборник расхватали, и когда я пошел спустя несколько дней по магазинам, мне не удалось его достать.

Но вскоре начали распространяться слухи, что стихи эти принадлежат перу двух достаточно известных поэтов, а не юноше, имя которого они использовали с целью прикрытия своей мистификации.

— Не верю, — сказал Первомайский, узнав об этом.