Мост
Шрифт:
— Что врачи?
— Одна нога сломана… Есть трещины в ребрах… И, кажется, сотрясение мозга… — Она вытерла глаза. — Он без сознания, врачи сказали, что неделю никого к нему не пустят… Хотела домой сообщить, да не знаю адреса, вот и приехала сюда…
— Можно бы дать телеграмму… Но подождем день-другой, как вы думаете? — Таган-ага опередил прораба. — Сами понимаете, дурная весть долетит быстро. Родные приедут и ничем не помогут, будут только вокруг больницы бродить…
— Это верно, — сказал Давид Моисеевич и вопросительно посмотрел на Халиму. Она колебалась. Всю дорогу она об этом думала, но так ничего и не решила.
Но ни Давиду Моисеевичу, ни через два дня Халиме-апа не удалось навестить Джуму.
— Он все еще без сознания, к нему не пускают.
И все же чуть ли не каждый день кто-нибудь отправлялся в больницу: то Таган-ага, то сиплый Берды, то Рустам с Базаром садились в поезд, и хотя к Джуме по-прежнему не пускали, они по крайней мере узнавали, как его здоровье. В любое время Шаммы был готов везти их на станцию.
На восьмой день в больнице была Халима-апа. И удивительное дело: в этот раз дежурная не отправила ее, как всегда, односложно ответив, а мягко улыбнулась:
— Поздравляю вас, вчера ночью ваш парень пришел в себя. Идите на второй этаж, прямо в тринадцатую палату.
Халима-апа, набросив на плечи белый халат, с колотящимся сердцем шла по длинному коридору. Почему эта грубая женщина сегодня так ласкова? И почему Джуму положили в тринадцатую палату? Эти тревожные мысли без конца мелькали в ее голове, и она то и дело с опаской оглядывалась. Не то чтоб она была суеверной, но сегодня любая мелочь казалась важной. Когда она подошла к палате, ей вдруг послышалось, что кто-то кричит и зовет на помощь.
Больница есть больница. Рано утром все палатные двери были нараспашку, чтобы хоть немного повыветрились запахи лекарств. Халима-апа и не хотела смотреть, а все видела, и сердце у нее обрывалось. Одному несчастному ногу загипсовали и подвесили. А вон еще один, у того обе руки в гипсе, так и сидит, раскинув их по обе стороны, пока медсестра, кормит его с ложечки. Все двери открыты, а тринадцатая палата почему-то закрыта, и она в самом конце коридора. Халима забеспокоилась еще больше. Страшные мысли лезли в голову. Если в палате тяжелобольного тихо, хуже быть ничего не может! Уж лучше бы Джума кричал или хотя бы стонал. Потому что раз стонет или кричит, значит, борется за жизнь. А раз тихо — смерть рядом. Эти неотвязные мысли преследовали Халиму до самых дверей палаты.
С замиранием сердца она потянула дверь на себя. Широко открыв глаза, словно боясь увидеть что-то страшное, заглянула в палату. Лежавший на кровати больной с трудом подняв веки, посмотрел на нее, и от его тяжелого взгляда Халиме как ни странно стало легче.
— Простите, яшули, я ищу одного больного…
Старик, слегка кивнув, снова закрыл глаза. Глухой он, что ли, подумала Халима, и шагнула к нему ближе, но в этот момент маленький мальчик с соседней койки сказал:
— Вы у него не спрашивайте, тетя, он все равно ничего не скажет.
Халима удивленно посмотрела на мальчика, у которого к кровати были прислонены костыли:
— Это почему?
— А он только рот раскроет, и у него челюсть падает.
Халима снова взглянула на старика. «Боже, разве челюсть может падать», — подумала она.
— У вас тут должен быть молодой парень, ты его не знаешь, сынок? — спросила она у мальчика.
— Это я-то не знаю? А ты его мать?
И мальчик на одной ноге соскочил с кровати, допрыгал до койки в углу и затеребил больного:
— Дядя Джума, дядя Джума, вставай, твоя мама пришла!
— Нет-нет, я не мама, — сказала Халима, подходя к кровати Джумы. Но мальчик не расслышал. Он все теребил Джуму, который был весь в бинтах, Тот не пошевелился, и мальчик обернулся к Халиме:
— Семь дней спал… Вчера пришел в себя и затвердил «мама» да «мама». Хорошо, что ты пришла.
У Халимы защипало в горле. Она незаметно отвернулась и вытерла слезы. Ох, зря мы не сообщили его матери, ругала она себя. Мальчик снова взялся за Джуму:
— Дядя Джума, вставай, твоя мама пришла…
Но Джума лежал, не двигаясь. Мальчик оказался упрямым. Видно, ему очень хотелось порадовать Джуму, и он стал кричать ему прямо в ухо. Джума пошевелился, но тело не слушалось его, и он опять притих. Вдруг глухо, словно из-под земли, он проговорил:
— Мама, ты пришла!
«Это я, Халима!» — хотела сказать гостья, но промолчала, только слезы закапали на белую простыню, которой был накрыт Джума. Ох, несчастная мать, ни о чем-то она не подозревает. И Халима, не решилась назвать себя. Потому что человек, которому так худо, всегда ждет мать, и только мать. Пусть он не может говорить, зато верит, что пришла его мама… И мальчик верит, что она мать Джумы. Пусть они порадуются. К чему их огорчать? Больше будут радоваться — скорее здоровье вернется! С тем Халима и ушла. Пришла после обеда, но опять не удалось ей поговорить с Джумой и увидеть его лицо. А когда появилась на другой день, облегченно вздохнула: многое здесь переменилось.
Яшули с двух сторон прикрепили железякой челюсть, и он уже что-то говорил, хоть и невнятно. Мальчик, которому разрешили гулять, ходил взад и вперед по длинному коридору. А Джуме сменили повязку и оставили глаза открытыми. Эти глаза, в которых застыло перенесенное страдание, глянули на Халиму с тоской.
— Как дела, сыночек?
Ее слова вконец расстроили парня, из-под ресниц на подушку скатились две слезы. Сейчас, когда его мать так далеко от него, Джума расплакался от одного этого «сыночек».
— Вчера мальчик сказал: «Твоя мама приходила», я и подумал…
— Ничего, Джума-джан, придет твоя мама, и папа приедет…
Комок подступил ей к горлу, но она мужественно продолжала:
— Мы не стали сообщать им. И Таган-ага сказал — не надо, и с Давидом Моисеевичем мы посоветовались.
Джума долго лежал и молча смотрел в потолок. Потом проговорил:
— Вы правильно сделали. У мамы больное сердце.
— Конечно. У всех матерей больные сердца.
Халима села рядом, помолчали. Она снова всхлипнула.
— Все из-за меня, во всем я одна виновата, будь я проклята. Мало того, что сама несчастная, и других несчастными делаю…
Джума поморщился. «Не нравятся ему бабьи жалобы», — поняла Халима и быстро перевела разговор. Стала рассказывать о Караджаре, о ребятах. А когда заговорили о Шаммы, Джума от удивления чуть не онемел.
— Знаешь, Джума, он, оказывается, неплохой человек. Мы его просто не понимали. Да, — заторопилась Халима, — а Зохра как услыхала про твое несчастье, все плакала, горевала. Скажу ей, что тебе лучше, обрадуется. В следующий раз приведу ее. Только, Джума-джан, прошу тебя, не говори ей про отца, он умер, ладно?