Чтение онлайн

– Кеша! – журналистка ткнула пальцем в грудь вождя народов. – Наезжай на Сталина!

– На него наедешь, – проворчал оператор. – Лера, давай Котовского снимем. А что? Хорошая картина! Котовский в тюремной камере делает гимнастику.

– Кеша! Не будь уродом! У нас сюжет на три минуты. Какая гимнастика? – тут Милютина увидела двойника Котовского скульптора Морошко. – Глянь! У этого с Котовским общий визажист. Молодой человек! Можно вас на минутку?

– Я, вообще-то, не такой уж и молодой! – запротестовал Афанасий Петрович. – У меня, слава богу, внуки уже.

– В ящике будете молодым, – сказала журналистка, подводя скульптора к картине с Григорием Котовским.

– Простите, не понял? – побледнел Морошко то ли от возмущения, то ли от страха.

– Я имею в виду, в телевизоре, – поправилась Милютина. – Телевизор ящиком называют. Впервые слышите, что ли? Вы как его зовете?

– «Панасоником», – растерянно пробормотал скульптор.

– Тяжелый случай, – сказала журналистка оператору. – Ладно, потом его порежем.

Бедный Афанасий Петрович вытер платочком лысину и посмотрел на картину, где герой гражданской войны сам себе выворачивал ногу, совершая последний подвиг в японской гимнастике.

– Кеша, готов? Поехали!.. Здравствуйте, представьтесь.

Милютина сунула Афанасию Петровичу микрофон. Он тут же попытался схватить его, но получил от опытной журналистки по рукам:

– Лапки убрали, мысли достали, – сказала она спокойным голосом. – Поехали!.. Здравствуйте, представьтесь…

– Афанасий Петрович Морошко, скульптор, лауреат…

– Вы случайно зашли на эту выставку?

– Дело в том, что Василий Иванович Лонгин был моим лучшим другом на протяжении многих лет. Вместе с ним мы…

В этот момент Морошко встретил исполненный злобы и ревности взгляд Тамары Лонгиной и запнулся.

– В прессе Василия Лонгина назвали придворным живописцем…

– Это в высшей степени оскорбительно, – возмутился Афанасий Петрович за друга. – Василий Иванович был замечательным мастером, реалистично отражал эпоху… Вообще, это вечная тема – художник и власть. Но Василий Лонгин никогда не уходил от острой критики режима. Например, в колонне демонстрантов на Красной площади пятым слева виден диссидент Буковский. Все машут флажками, а он машет Политбюро кулаком. Только возьмите картину самым крупным планом, а то не рассмотреть.

– А правда, что у Лонгина были серии эротических гравюр «Фурцева с Зыкиной в бане» и «Паша Ангелина в поле»?

Морошко захихикал и совсем по-западному сказал в камеру:

– Без комментариев.

– Научился, старый пень, – в сторону буркнула Милютина.

К скульптору она потеряла всякий интерес, покрутила головой и остановилась на самом ярком пятне среди всех посетителей, то есть Тамаре Лонгиной.

– Есть еще что-нибудь стильное, вернее, сильное? – спросила ее Милютина.

– Уж не знаю, чем вам угодить. Брежнева с Тэтчер в сауне, к сожалению, нет, – язвительно заметила Тамара.

– Жаль, – равнодушно ответила тележурналистка. – А из живчиков? Я имею в виду, здравствующих политиков тут не представлено?

– Из здравствующих на выставке…. – мачеха задумалась, – только я одна. Вам, наверное, нужно начать с автопортрета художника. Он в самом дальнем углу. Пройдемте?

Милютина поморщилась, посмотрела на оператора, вздохнула и пошла за Тамарой. Следом потянулись все остальные.

– Там не очень хорошее освещение, – говорила Тамара, взяв, наконец, на себя роль хозяйки, – но это на совести музея.

– Ничего, у нас все с собой, – ответила Милютина. – Кеша! Где он все время ходит?

– Где ты все время ходишь?! – крикнул Кеша через плечо. – Тащи сюда!

Последний автопортрет Василия Лонгина, действительно, висел крайне неудачно. Его запросто можно было не заметить за колонной. То ли коммунисты каким-то образом повлияли на размещение экспозиции, то ли у картины была такая нелегкая судьба, но рассмотреть ее как следует было сложно. На изображение художника падала тень, на белых руках вдовы играли блики от электрического света.

– Вот, полюбуйтесь сами. Разве так… – Тамара простерла руку к портрету, повернувшись к нему вполоборота, но фразу не закончила.

Глаза всех стоявших перед ней и портретом людей смотрели куда-то вниз, словно в ее одежде был какой-то шокирующий беспорядок. Тамара обернулась. Прямо на полу, у стены, под портретом, лежал человек. Можно было подумать, что он упал с картины, а на его месте осталось только серое пятно.

– Что это? Кто? – пробормотала мачеха Тамара, еще не успевшая опустить протянутую к портрету руку.

Адвокат Ростомянц первым нарушил всеобщее замешательство.

– Кому-то плохо или пьяница? – он сделал два уверенных шага и склонился над лежащим. – Вилен Сергеевич? Не может быть!

– Врача! – крикнула Тамара. – Позовите врача!

– Милицию, – добавил Ростомянц, – он мертв и, по-моему, убит.

– Свет! – теперь крикнула очнувшаяся от дремы Милютина. – Кеша, работай! А потом меня крупным планом… Быстрее делай, Кеша! Где этот опять ходит? Будет свет или нет? Наезжаешь на труп. Все как обычно. Культурная неторопливая хроника резко переходит в уголовную. Ты понял жанр? Кеша, это будет супер!…

Вспыхнул яркий, направленный свет. Пафнутьев лежал на боку, странно выгнув шею, словно пытался положить голову поудобнее. На пол и стену легла узкая ломаная тень от стоявшего вертикально небольшого предмета. Из головы Пафнутьева торчала темная рукоятка, а залитое черной кровью ухо представляло собой подобие ее гарды.

Ане приходилось видеть трупы. Когда на третьем курсе она была на практике в небольшой всеволожской газете, ей поручили вести милицейскую хронику. В первый же день практики гаишник с космической фамилией Терешков вывез ее на ДТП.

На мокром Колтушском шоссе перевернулся грузовик. Кабина была смята в лепешку. Водитель и его напарник лежали на асфальте в одних носках, с оголенными животами. Аня не видела ни одного красного пятнышка, только серые, цвета высохшего асфальта лица и белые домашние животы. Немного розового было в кювете – там тихо покачивался иван-чай… Это были первые погибшие люди в ее жизни.