Чтение онлайн

Кухня в «Шедоу» называется французской. На самом деле в меню лишь омлет, кускус и вина из Франции. Это маленькое место полно вещей, надоевших их бывшим хозяевам и найденных в разных местах, включая мусорные баки. Вещей из прошлого, соответствующих самому месту, которое состоит из бывших певцов, бывших политиков, бывших мужчин, бывших женщин, бывших преступников и бывших честных граждан. Сино, хозяин места, уравновешенный и простой, непрошибаемый и в здравом уме, и поэтому по-настоящему сумасшедший. Он уравновешенный до тех пор, пока не начнет говорить. И тогда достается и Японии, и ее жителям.

«Джи-ти» — это даосский бар на Голден Гай, место встречи кинорежиссеров, фотографов, джазовых исполнителей и якудза. Миниатюрные бутылочки виски, хранящиеся в стенном шкафу, разрисованы хозяйкой по имени Каваи. Блюда из горбуши, особое саке с Дальнего Севера, голос Эдит Пиаф, витающий в воздухе, на стенах киноафиши и фотографии Фрэнсиса Форда Копполы, Вима Вендерса и других легендарных посетителей. Вим Вендерс снимал это место в своем фильме «Токио-гай», сообщают мне каждый раз, когда я прихожу туда. Для Каваи это место — токийский Монмартр, памятник французскому кинематографу. Каждый год Каваи едет на фестиваль в Канны и привозит оттуда ароматы Франции. Она, императрица этого маленького заведения, управляет, варит, подает, болтает (на французском и японском), примиряет и отчитывает, но в основном рассказывает о Провансе и его мифических яствах.

Голден Гай не похож на другие места. Я по сей день возвращаюсь туда, копаюсь в глубоких извилинах души и соизмеряю силу собственного сумасшествия с сумасшествием этих людей. Подобно хамелеону, я — то певец, то пародист, то трансвестит, то генератор страданий, попавший в сети невзрачных на первый взгляд переулков этого района.

Здесь любят оплакивать Голден Гай. Еще немного, и ему придет конец. Несколько лет назад, рассказывают мне, появились программы развития местности. Пригнали бульдозеры. Голден Гай расположен рядом с одним из самых дорогих районов в Токио, а может быть, и во всем мире. Поэтому, говорят разработчики и планировщики, как же можно оставить его так, таким жалким, какой он есть, с такими сумасшедшими людьми? Надо разрушить это место и построить заново.

И тогда в ситуацию вмешалась якудза. Вот деньги, подумайте, а мы зайдем завтра. Оставьте это место в покое и постройте себе изакайя и рестораны в другом месте. Возьмите десять миллионов, возьмите двадцать, мы придем еще. Смотрите, мы ведь ничего не ломаем, мы — не американская мафия. Возьмите деньги и идите, стройте себе новые места, Токио — большой город. Мы ничего не ломаем, но будем приходить к вам каждый день, с обнаженными руками в наколках, не скрывая, кто мы. Мы ведь хорошо себя ведем, правильно?

Юки смотрит на девушку в оранжевом, всегда на одну и ту же девушку, которая неизменно одета во все оранжевое. Она отводит взгляд и тушит сигарету в розовой пепельнице. Она всегда сидит в одном и том же темном углу. И здоровяк Фудзита в черных очках всегда ждет ее внизу. Юки мне ничего не рассказывает, и я не спрашиваю.

Юки и я готовим прилавок в Сугамо к открытию. Я подаю воду, учусь готовить соус, расставляю бутылочки с саке. И спрашиваю Юки о якудза.

Он вздыхает:

— Я пока не якудза. Я не хочу быть якудза, но, наверное, стану. С людьми из семьи я чувствую себя лучше всего, даже если они и не читают книг. Я не преуспел ни дома, ни в учебе. Я даже не преуспел в магазине, и у меня нет ни гроша за пазухой, несмотря на то что я работаю здесь. Я нахожусь здесь, потому что они дали мне эту работу. Они охраняют меня и хорошо ко мне относятся. И они лучше тех людей, которые зовутся законопослушными. Может быть, когда-нибудь я и стану якудза. Посмотрим. Еще год-два. Я боюсь их, но в то же время очень им симпатизирую, хотя люди они тяжелые. Они люди, идущие до предела, а я — нет. Но они — самые лучшие мои друзья, и других у меня нет. И кроме всего прочего, они дают мне ответы на вопросы, намечают мне путь, открывают передо мной возможности. Может быть, однажды наступит другая жизнь, кто знает? Я боюсь себя, боюсь своей одержимости. Если стану якудза, то пойду до предела, и я боюсь этого. Ведь их называют людьми беспредела, гокудо. Я боюсь их, но уже почти поглощен ими…

Он снова вздыхает. Смотрит на меня.

— Я скиталец, — говорит он мне.

— Я тоже, — говорю я.

— Я скитаюсь между мирами.

— Я тоже, — говорю я.

— Поэт, в честь которого меня назвали Юкихирой, написал однажды, тысячу сто лет назад:

Я делал кукол, изучал литературу и поэзию и играл на гитаре. Изучал управление бизнесом, работал в финансовой компании и в книжном магазине, потом убежал с Хоккайдо, а сейчас торгую едой с прилавка. Я убежал от зла, и люди зла оберегают меня сейчас. Ни одно место не стало мне домом.

— Юки-сан, я тоже не могу перечислить все занятия, которые я сменил, и все места, в которых побывал. Ну и что? Я приехал сюда из Израиля искать то, чего не найду. Нашел ли я дом? Пока не знаю.

— Но ведь ты профессор в университете. Не надо так шутить.

— Чем профессор может помочь тому, что я вижу в твоих глазах? Какая на самом деле ценность того, что я исследовал и опубликовал? Ничего из того, чему я учу в университете, не может победить этот всеобъемлющий страх, когда он приходит.

Я помогаю тебе здесь, с работой, и у меня есть на то свои причины. Юки-сан, мы братья, ты же видишь это, верно?

Он молчит. На скамье рядом с прилавком лежат три книги, два сборника стихов Октавио Паса на японском и на испанском, и третья, на английском, — сборник стихов филиппинского поэта по имени Хосе Гарсия Вилья.

— Ты знаешь, что Пас пишет в стиле хокку и что он перевел дневник Басё под названием «Оку но Хосомити»? Да, я читаю его на испанском. Медленно, правда. Хосе Гарсия Вилья? Когда-нибудь я его пойму. Он рассказывает мне о настоящем, о будущем и о том, какой я на самом деле. Он как будто описывает мою одержимость, он мой великий учитель. Может быть, когда-нибудь в будущем я поеду на Филиппины, чтобы лучше понять его. Прочитай его «Покинутого царя». Прочитай «Я пришел, я здесь». Это стихотворение как будто мое, прочитай его.

— Юки?

— Да, как тебе стихотворение?

— Сильно. Тяжело. Почему ты говоришь, что это твой стих?

— Потому что Бог оставил меня. На распятии. А когда я звал Его, Он не откликнулся. Почитай еще. Еще вот это, это тоже Вилья, почитай.

И я читаю.

— Юки, что с тобой происходит?

— Сэнсэй, Бог покинул меня, и во мне больше нет любви. Это ведь есть в стихах, верно? Что, так трудно понять? И руки мои кровоточат. Ты видишь, нет?

— Расскажи мне!

— Завтра. Как же я могу не рассказать тебе? Завтра расскажу.

Около трех часов ночи я возвращаюсь домой, и на маленькой площадке, на станции Сугамо, я вижу человека с перевернутым зонтом. Он держит его так, как будто это клюшка, и примеряется к несуществующему шару для игры в гольф. Его мелко завитые волосы коротко острижены, на лице черные очки. Он ударяет по несуществующему шару. Странный способ для игры в гольф.