Чтение онлайн

— Продал цепи? — радостным криком встречает его Бориска: надеется на гостинец.

— Черту лысому они нужны, твои цепи! — бранится отец.— Шупать — шупали, а купить ни единая душа не пожелала. Нет, плотницкое дело надежнее, теперь меня не проведешь.

— А где же они, цепи-то?

— В яму помойную выбросил.

У отца всегда так: резать — только наверняка.

Насупленный, туча тучей сидит на скамье, дымит махоркой. Расстроен неудачей, тоскует от безделья: руки за эти дни привыкли к ежевечернему занятию, а сейчас вот — нет им занятия. После ужина вдруг говорит матери:

— Нюш, где там эта книжка-то? Ну, про колхозы, читала ты еще...

— «Поднятая целина», что ли?

— Она самая... Давай-ка мы ее семейно прочтем.

Зрение у отца слабое, да и грамоте не шибко учен, поэтому читать книгу выпадает на нашу долю: матери, мне, Зое, если не задержится на работе. Юра тоже подключился — читал вслух и с уроками спешил разделаться загодя, чтобы не пропустить ни страницы из захватывающего шолоховского повествования.

Дальше — как в той цепи, звенышко к звенышку лепили. Одолев «Поднятую целину», всякими правдами и неправдами искали «Тихий Дон». Хорошей книжкой разжиться в то время было так же трудно, как и сейчас. Печатали-то меньше. Но одно для меня несомненно: книгами, этим хлебом духовным, соседи, просто знакомые делились в то время охотнее, нежели это случается ныне. Почему? Может, по той простой причине, что недоставало хлеба насущного. А может, и по той, что тогда, в пору лишений, вскоре после завершения тяжелейшей из войн, с особой обостренностью ощутили мы потребность в правдивом писательском слове...

Раздобыли мы и «Тихий Дон» и тоже читали вслух, семьей (я уже говорил, что как раз в эти годы — Юра учился в пятом-шестом классе — чтение по кругу, вслух заменяло нам все: театр, которого вовсе не было в городе, кино, которое шло от случая к случаю, телевизор, о возможности существования которого мы тогда и не догадывались). Читали, и отец приговаривал, завороженный:

— Гляди-ка, гляди, все по правде, и у нас в гражданскую то же самое творилось.

А однажды, взволнованный, разговорился:

— Про мятежи вот Шолохов пишет, про судьбу Григория Мелехова... У нас-то, в восемнадцатом, когда кулаки да попы долгогривые мятеж организовали и Ивана Ивановича Сушкина убили, такая же история приключилась. Меня да братца Савелия тоже в кулацкое войско мобилизовали, как и всех прочих крестьян, от подростков до стариков. Силком, под ружьем погнали. Савелий-то уже мужиком был, женатый, а я мальчонка, по шеснадцатому году. Собрали нас, войско голоштанное, со всех деревень и загнали в дырявый сарай. Подкулачников в сторожа к нам приставили, а они изгаляются над нами, грозят: мол, утром в церкви на верность нашему делу присягнете — тогда освободим, в строй поставим. Надеялись, значит, на церковную присягу. Только зря надеялись: ночь пришла — всем дорогу указала. «Тут, братец, паленым пахнет, можно и головы не сносить,— сказал мне Савелий.— Давай-ка, Ленька, в бега налаживаться». Отодрали мы доску с глухой стороны сарая и ушли. За нами и остальные разбежались, потому что не с руки нам, нищете, голи перекатной, кулаков поддерживать. Хоронились мы по овинам, пока не подавили их...

Так в послевоенные годы вошел в нашу жизнь Михаил Александрович Шолохов. Не просто вошел, полюбился, а больше: сгладил долгие и голодные вечера, сблизил всех, открыл нам в биографиях родителей то, чего мы при других обстоятельствах, может, и не узнали бы никогда.

Со временем прикоснулись мы и к «Судьбе человека» и тоже, сами пережившие ужас фашистской неволи, поняли и почувствовали всю трагедию Андрея Соколова и все величие его души.

Помню, заезжий корреспондент поинтересовался у мамы, кому из современных литераторов отдает она предпочтение.

— Михаила Александровича Шохолова люблю,— не раздумывая ответила мама.— Всех, о ком писал он, по именам-отчествам помню, как близких родственников или дорогих соседей. Люблю за правду.

Мне неизвестно, делился ли Юра с Михаилом Александровичем воспоминаниями детских лет. Как-то не догадался в свое время спросить... Знаю, что в те дни, которые прожил брат в Вешенской, они часто и надолго оставались вдвоем, с глазу на глаз — писатель и космонавт, что вместе купались в Дону, рыбалили, уходили в степь любоваться закатом. Конечно, о чем-то самом задушевном, самом сокровенном беседовали они.

Когда Юра уезжал, прощались когда, Михаил Александрович снова обнял его:

— Береги себя, Юра, очень прошу, береги. Нужен ты людям, всем нам очень нужен...

Я уже, кажется, говорил, что в Юре жил пристальный, жадный интерес к миру литературы, ко всему, что связано с ним. Вовсе не случайно получал он хорошие и отличные оценки за изложения и сочинения, знал наизусть множество стихотворений, не случайно курсантом в Оренбургском училище бывал на занятиях литературного объединения.

Став космонавтом, он и сам ощутил тяжесть пера, тяжесть писательского труда. Несколькими изданиями увидела свет его книга «Дорога в космос», созданная с помощью корреспондентов «Правды» Н. Денисова и С. Борзенко. В периодической печати постоянно публикуются статьи, подписанные командиром отряда космонавтов полковником Ю. Гагариным. Он активно участвует в журнале «Авиация и космонавтика», редактируемом Германом Титовым, входит вместе с ним в общественный совет журнала «Молодая гвардия». Кстати, Герман Степанович Титов, рассказывая о первом знакомстве с Юрой, вспоминает и его шутку: «Значит, тебя Герман зовут? — спросил он.— А меня Юрий. Давай переквалифицируемся из летчиков в писателей,— весело предложил брат.— А псевдоним я уже придумал, один на двоих: Юрий Герман...» Дружит он, Юра, и с литераторами — знаменитыми и вовсе не знаменитыми, охотно откликается на приглашения выступить в писательском клубе. Наконец, 25 марта 1968 года, за два дня до гибели, ставит свое имя на гранках книги «Психология и космос», написанной в содружестве с ученым В. И. Лебедевым.

Мне доводилось слышать, что известные писатели не отрицали литературного дарования в Юре, убежденно говорили о том, что он должен, обязан писать. Знаю, видел я не раз, как радовался он каждой своей публикации, как охотно дарил свою книгу знакомым и малознакомым людям.

Нет сомнения в том, что встреча и знакомство с Шолоховым оставили заметный след в Юриной душе, что, возможно, и утвердил бы он себя в литературной работе. Но время, безжалостное время: так мало оставалось его в запасе. Считанные месяцы ...

Глубокой ночью пробудил меня длинный телефонный звонок. Снял трубку с аппарата.

— Междугородная,— предупредили со станции.— Вас вызывает...

И вслед за тем в трубку ворвался такой знакомый, звонкий голос. Юра!

— Валентин,— звал он,— я только что из дальних далей возвернулся. Ты извини за поздний звонок, но очень я о вас всех соскучился и хочу видеть. По такому случаю объявляю сбор ближайших родственников у себя на дому. Тебе звоню вот, сейчас дам знать и Зое с Борисом. И чтобы никаких отказов, отговорок, а то знаю я вас — тяжелы на подъем стали... Как, принимаешь?

— С чего такая спешка? — запротестовал я.— С нашими желаниями и возможностями ты должен считаться, а?

— Желания у нас одинаковые: увидеть друг друга, а я, повторяю, очень по вас соскучился. Серьезная причина, как мыслишь? — Голос брата, просящий и требовательный одновременно, переполнял трубку, будто бы не дистанция в две с лишним сотни километров разделяла нас, а тонкая фанерная перегородка.— Опять же, мой день рождения вовремя не отпраздновали — так давай задним числом отметим. А если на работе препятствия возникнут — что хочешь делай, изобретай: убеждай, отпрашивайся, возьми отпуск за свой счет, наконец.