Чтение онлайн

Папа уезжал в понедельник. Это было как раз через неделю после «гриппа» у Кима. Мы поехали в аэропорт, там такой прекрасный новый зал для пассажиров международных рейсов. Папа купил нам апельсиновый сок и шоколадные кошачьи язычки. Он был молчалив. Смотрит вроде на нас, а сам где-то далеко-далеко. И вдруг он спохватился:

— Боже мой, неужели я забыл диапозитивы?

Но Ким успокоил его: диапозитивы завернуты в промокашку и лежат в коробочке. Папа с облегчением вздохнул:

— Вот видите, мальчики, какая у меня голова.

Он весь был поглощен будущим докладом. На конгрессе много иностранцев, и весь свой доклад папа подготовил по-английски, даже записывал его на магнитофонную ленту, чтобы отработать произношение. Сейчас папа был молчаливым и выглядел невыспавшимся.

Ким нарушил длительное молчание:

— У тебя в кармашке чемодана лежит маленькая белая губка. Это для стирки рубашки. Мама сказала, выстираешь хотя бы воротничок, если не захочется стирать всю рубашку.

Тогда папа вдруг рассмеялся:

— Я буду не я, если этим летом мы все вместе куда-нибудь не поедем! Вот вернется мама, заберем ее — и айда! А то что это за жизнь!

Он оставил нам свой адрес в Брюсселе и попросил написать маме — пусть не скучает. Мы обещали написать, но уже от дедушки. Туда мы собирались ехать на следующий день.

Вот папа попрощался с нами и шагнул за перегородку, где оформляют пассажиров, а мы поднялись наверх и стали дожидаться вылета самолета. Ждали мы довольно долго, пока, наконец, на летное поле не вышла группа людей, и среди них наш папа. Он уже без чемодана, а через руку было переброшено пальто. Папа обернулся, помахал нам и вместе с остальными пассажирами зашагал к самолету, к которому уже подкатил трап. На самолете был нарисован черно-желто-красный флаг. Затем все стали подниматься по трапу, и через некоторое время мы увидели, как у окошка над крылом замелькала чья-то рука. Я сказал, что это наверняка наш папа, и Ким этому поверил, хотя полной уверенности у нас быть не могло.

Наконец взревел мотор, самолет понемногу начал разворачиваться, а мы махали и махали и все время смотрели на окошко. Но вот самолет отъехал далеко, а потом вдруг с огромной скоростью разогнался и взлетел. Все провожающие разошлись, только мы стояли с поднятыми вверх головами. Я думал: «Если бы я тоже был сейчас в самолете!» И Ким, наверное, мечтал об этом. Потом я сказал:

— Ну, пошли, Ким! Тебе тоже хотелось бы полететь, правда?

— Еще бы! — ответил Ким, повернулся, но, сделав шаг, вдруг пошатнулся и схватился за мою руку. — Что-то у меня занемела шея и закружилась голова, — тихо проговорил он.

Но я не придал этому никакого значения. Мы спускались по лестнице вниз, и брат все время держался за меня. Тогда я удивился:

— Что с тобой?

Он отпустил мою руку и дальше шел, уже не касаясь меня.

Вечером мы уложили вещи в рюкзаки и легли спать пораньше, потому что поезд отправлялся рано утром. Но ночью я проснулся от какого-то шума. Включаю свет и вижу Кима, идущего со стаканом воды. Споткнулся он, что ли? Вода из стакана так и расплескивалась по полу.

— Мне очень хочется пить, — объяснил он.

— Но из-за этого не следует разводить болото на паркете, — заметил я.

Ким как-то странно засмеялся и сказал, что у него перед глазами два стакана, вот он и не знает, какой из них держать. И все почему-то качается.

Я страшно испугался. В своей старенькой пижаме со штанишками чуть пониже колен он шагал по комнате, слегка расставив ноги. И я почему-то сразу вспомнил больную обезьяну, которая выскочила из клетки и бегала под потолком.

Я вскочил с кровати:

— Ким, тебя обезьяна укусила? Признайся, укусила!

Я еще надеялся, что он скажет «нет», что обезьяна его не тронула. От страха я едва переводил дыхание. Ким кивнул:

— Да, укусила.

— Почему же ты не признался сразу? Почему промолчал, когда папа был дома?

Брат ничего не ответил, только как-то странно посмотрел на меня и махнул рукой, как пьяный, которому не подчиняются руки. Ким был бледен.

— Меня сейчас, наверное, будет тошнить, — проговорил он.

Дотащив его до кровати, я побежал за ведерком. Его вырвало, и сразу стало чуть лучше. Я принес термометр и сунул ему под мышку, через минуту взглянул и вижу — тридцать восемь с чем-то. Страх охватил меня.

— У тебя высокая температура, Ким, что будем делать?

А он отвечает:

— Что тут делать? Иди спать, мне к утру станет лучше.

При этом у него как-то странно заплетался язык, и я подумал: «Бежать мне за доктором или подождать до утра?» Одного братишку мне не хотелось оставлять, и я убедил себя, что пока следует подождать, а если Киму не полегчает, буду звонить папе в Брюссель. Адрес у меня есть, так что дозвонюсь.

Но я так и не уснул. Все прислушивался, как Ким дышит, вставал и укрывал его, а он все время сбрасывал одеяло.

Утром мне показалось, что братишка спит спокойно, и я его не стал будить, подумал, пусть выспится, а про себя решил: поедем к дедушке после обеда. Но он все спал и спал и никак не просыпался, а было уже почти десять часов. Тогда я растормошил его и спрашиваю, не хочется ли ему чаю. Ким согласился, и я пошел приготовить чай. А когда он хотел взять чашку, то оказался не в силах даже поднять руку. Ким пробовал сгибать и распрямлять пальцы, а они у него совсем онемели. Пришлось мне держать чашку, и я все думал: «Может, за доктором сбегать? Хотя врач из поликлиники наверняка о таком — полученном от обезьяны — заболевании ничего не знает. Он начнет расспрашивать, и все равно придется обратиться в папин институт. А это папе наверняка будет неприятно. Поэтому лучше позвонить в Брюссель и сказать папе всю правду. Пусть посоветует, что делать».

Взял я справочник и начал искать номер телефона международной связи. Телефонистка пообещала соединить меня, но прошло уже полчаса — и ни звука. Потом наконец раздался звонок. Я к этому времени уже почти ревел! Я стал объяснять, что братишка сильно заболел, мы дома одни и мне нужно срочно поговорить с папой, уехавшим в Брюссель.

— Хорошо, — ответила телефонистка, — но позвони также доктору или кому-нибудь из родственников.

На это я ей сказал, что родственников у нас здесь нет, а болезнь брата неизвестная и только папа может сказать, что нам делать.

Ким на минутку поднялся с постели, и, когда я сказал, что, вероятно, ему придется лечь в больницу, он нисколько не удивился и даже как будто обрадовался. Он заковылял к своему письменному столу, а я стал собирать ему белье. Ким достал пенал, записную книжку и сунул их в чемоданчик. Выглядел братишка очень слабым, даже разговаривать не мог, и руки у него становились все непослушней.

Когда я сказал, что звоню папе, он кивнул, сразу немного оживился — обрадовался, видно. Потом снова уснул. Я же не находил себе места. Лицо Кима стало красным, а вокруг рта побелело. Телефон все молчал и молчал, я не мог даже выбежать из дома за доктором.