Чтение онлайн

Ничего особенного я там не нашел. Но в то же время узнал такое, о чем Ким никогда бы не проговорился. Я пролистал записную книжку очень быстро, а когда Ким вернулся домой, то я сделал вид, будто этой тетради никогда в жизни не видел. Родителям я тоже ни словом не обмолвился о записях Кима — это было бы с моей стороны свинством.

Теперь в дневнике наверняка появились какие-то новые записи. Раз папа бросил его на мой стол, прочитаю, что там, и как можно скорее. Но все-таки как он угодил в папины руки? Если Ким держал его от меня в секрете, то папе он и вовсе не дал бы его. Может, дневник лежал у Кима на тумбочке и отец взял его, когда Ким спал? Но Ким ведь такой аккуратный! Не в его правилах бросать дневник где ни попадя. И уж меньше всего он хотел бы, чтобы папа прочитал его записи. Раз они к папе попали, значит, с Кимом плохо, так плохо, что его вещи отдали папе увезти домой. От этой мысли мне стало страшно, очень страшно.

Мариян прыгнул с мостков и расшиб себе голову. Я ему говорил:

— Послушай, Мариян, не делай этого. Ведь ты никогда не прыгал с мостков! Лучше признайся мальчишкам, что нарочно сболтнул. Раз никогда не прыгал, откуда тебе уметь?

Но Мариян ответил:

— С чего ты взял, что я не смогу прыгнуть? Смогу! Я на соревнованиях прыгал с еще большей высоты!

А я ему:

— Болтай об этом ребятам, а не мне!

Пишта, Горжчичка и еще один маленький мальчишка, которого я не знал, все время приставали к Марияну:

— Ты, наверное, так же участвовал в соревнованиях, как мы управляли самолетом?

А Мариян и говорит:

— Если не верите, то пошли, я вам покажу.

— Я тоже никогда не видел, чтобы ты прыгал с мостков, — не выдержал я.

А брат нахмурился:

— Ты просто забыл, Ким. Конечно, забыл! Ну и глупый же ты! Вот придем домой, я покажу тебе значок, серебряный такой, в коробочке.

Значок победителя в соревнованиях по плаванию у нас и вправду дома был, только им наградили маму. Давно, еще в школе. Но этого я мальчишкам не сказал. Они смеялись над Марияном, что он, наверное, нырял в тазу, когда мама его купала, и уговаривали идти к мосткам сейчас же, а то еще до завтра он передумает.

Мариян побежал домой за плавками, а я повторял свое:

— Не ходи, не надо, дедушка предупреждал, что там глубоко.

А брат опять:

— Думаешь, я не умею плавать?

— Умеешь, только мостки очень высокие. С них как-то прыгал один взрослый парень, а мальчишки смотрели, смотрели, да так никто и не решился прыгнуть оттуда.

Для мальчишек есть другие, низкие мостки, но и с них Мариян никогда не прыгал. Он боялся, я знаю, он боялся прыгнуть в воду даже с низких мостков, а тут вдруг отважился с высоких.

И вот Мариян дошел до края мостков, начал приседать, мостки стали раскачиваться, и я видел, как он поглядывал вниз на воду, — ему было страшно, он сильно побледнел. А ребята знай посмеиваются:

— Не больно раскачивайся! Тебе только в тазу нырять, да и то будешь звать на помощь!

Мариян взглянул на меня и понял, что я тоже жду, когда он прыгнет: никаких сил не было слушать эти насмешки. Тут я все же не удержался и снова говорю:

— Не прыгай! Не надо! Пойдем лучше на низкие мостки.

Но он зажал пальцами нос, чтобы не наглотаться воды, и — раз! — головой вниз, в воду. Не прыгнул, а плюхнулся. Ребята смеялись, хлопали себя по ногам, крича, что он упал, как яблоко с дерева. Я не мог сдержать волнения:

— Мариян, выплывай скорей!

А брат не показывался, только пузыри забулькали на поверхности воды. Все смеются — думают, он шутит. Наконец Мариян вынырнул — почти у берега. Лицо бледное, голова в крови. Мы стали тащить его на берег. Как раз в это время мимо проезжал на велосипеде какой-то мужчина, он и помог вытащить Марияна из воды, совсем уже неподвижного, с закрытыми глазами. Мы уж решили нести его домой, но тут он пришел в себя. Велосипедист посадил его на раму, а мы поддерживали с двух сторон.

Мариян разбил голову о камень под мостками — надо было прыгнуть подальше, — и его положили в больницу. Я видел, что ему было страшно, но все же он нырнул. Никто из мальчишек никогда бы такого не сделал. И я бы не нырнул, я бы испугался. А вот Мариян боялся, но прыгнул. Он сказал: «Прыгну» — и прыгнул.

По дороге велосипедист упрекал нас:

— Зачем полезли, если не умеете нырять?!

Я не удержался и возразил:

— Почему не умеем? Умеем! Только Мариян нырнул не туда.

И мальчишки подтвердили мои слова. Они боялись, как бы им не влетело за то, что они подзадоривали Марияна. Потом они тысячу раз всем рассказывали, как Мариян прыгнул и ударился о камень.

И вот Мариян лежит в больнице. При мне ему принесли поднос с кофе, рогаликами, повидлом. Я рассказывал брату, что говорили о нем мальчишки, и он был ужасно рад.

— Вот видишь, какие они глупые, — повеселел брат, — не хотели мне верить, что я умею прыгать с мостков. Я же не знал, что под мостками камень. В следующий раз прыгну лучше.

А я ему:

— В следующий раз ты не будешь нырять с такой высоты.

— Почему не буду? Буду! Только в Подоле, там нет камней.

Точно так же он вел себя и с папой: знай твердит, что умеет прыгать с мостков! Ему, видите ли, камень помешал.

Я уж даже засомневался. Может, и правда он раньше когда-нибудь прыгал в воду? Или опять врет, как в театре, на спектакле «Магистр Ян Гус»?

Помнится, я тогда спросил Марияна:

— Как в театре делается костер? Неужели по правде артиста, который играет Яна Гуса, сжигают на костре?

— Во время каждого спектакля сжигают одного актера, — невозмутимо ответил брат.

— Ну что болтаешь, Мариян? Так никаких артистов не хватит! А иногда в день бывает два представления — утреннее и вечернее.

Он продолжает:

— Когда два представления, так утром сжигают артиста только наполовину, а вечером уже полностью.

— Ну что ты выдумываешь, Мариян? Тех, кто сжигает людей, давно посадили бы в тюрьму.

А Мариян в ответ:

— Артисты идут на смерть добровольно. Раз уж они артисты, то играют свою роль до конца.

— Кому же в таком случае хочется быть артистом? — удивился я.

— Каждый артист, — доказывал мне Мариян, — мечтает сыграть Яна Гуса.

Тогда я спросил об этом папу. Сначала он долго смеялся, а потом сказал:

— Подумай, Ким! — Папа довольно часто говорит нам «подумай». — Представим себе артиста, которого во время представления должны сжечь на костре. Вспомни наш театр и деревянную сцену. Понимаешь? Деревянную! И вот на этой деревянной сцене разводят костер!

— Конечно, загорелся бы весь театр, — отвечаю я.

— Значит, какой же разводят костер, Ким?

— Наверное, не настоящий, — соображаю я.

— Разумеется, — подтверждает папа. — Не настоящий, и никакого артиста не сжигают, это только так кажется.