Чтение онлайн

Так или иначе, это – французская гарь. Турецкая глава жизни отошла в прошлое. Остров Принкипо превратился в воспоминания.

11 августа 1933 г.

Показания Н.И. Седовой-Троцкой о прибытии во Францию

(для созданной на Западе комиссии по расследованию московских процессов)

17 июля 1933 г., вечером, мы выехали из Стамбула на пароходе «Болгария» в Марсель.

Из переписки с друзьями, в частности с Морисом Парижанином, инициатором всего дела о нашем переезде во Францию, мы знали, что виза, предоставленная нам французским правительством, принявшим во внимание нездоровье моего мужа, ограничивала, тем не менее, наши территориальные возможности. Министр внутренних дел Шотан писал депутату Henri Guernot 19 июня 1933 г., что Троцкому дано a pour la raison de sante l’autorisation de sejourner dans un departement du Midi, puis fixer sa residence en Corse [108] .

На основании таким образом обусловленного въезда во Францию, наш сын и друзья запрашивали нас, где бы мы предпочли поселиться: в горах или у моря, имея, однако, в виду «un departement du Midi». Я помню, что мы колебались между тем и другим и предоставили решение вопроса нашим друзьям на месте. Только в Марселе мы узнали, что для нас снята небольшая вилла под Ройаном в Saint Palais, на берегу Атлантического океана. С нами из Стамбула выехали французский гражданин Jean van Heijenoort, американская гражданка Сара Якобс (Вебер) и Макс Шахтман, а также немецкий эмигрант Отто Шюсслер.

Весь наш багаж, главным образом ящики с библиотекой, шел с нами до Марселя. Владельцем его был обозначен Шахтман. Его инициалы на ящиках сохранились по сей день. На пароходе муж мой чувствовал себя нехорошо. Было очень жарко. Были сквозняки. Общее его недомогание закончилось люмбаго [109] . Пригласили пароходного врача. Боли были мучительными. Больной не мог встать с постели. А пароход приближался к месту назначения. Нас пугала высадка, если к тому времени не наступит улучшение в состоянии его здоровья. 24 июля утром пароход остановился, не доходя до Марселя. К нему подошла моторная лодка с двумя пассажирами: нашим сыном, Л. Седовым, и Р. Молинье. Состояние мужа улучшилось, но уверенности в прочности его не было. С большой осторожностью мы спустились с парохода в лодку. Нам передали наш ручной багаж. Муж старался приспособиться к сидению в лодке так, чтоб не вызвать боли. Был все время настороже. Спустя три четверти часа, может быть меньше, мы подъехали к берегу, где нас ждали два автомобиля. В одном из них вместе с Седовым, следившим за направлением по карте, и Молинье в качестве шофера – разместились мы с мужем. Другой следовал за нами с Леперинсом, в качестве шофера, и с двумя сопровождавшими: Ластераде и другим, фамилии которого я, к сожалению, не помню.

Ехали мы с большой осторожностью, т. к. толчки автомобиля больному причиняли страдания. По этой причине расчет Молинье приехать если не вечером, то ночью на место – не мог осуществиться. Необходимость провести ночь в отеле очень осложняла наше путешествие, но пришлось к этому прибегнуть, чтоб не утомлять очень больного. К сожалению, не помню ни названия отеля, ни места его нахождения. Утром 25 июля мы покинули отель и продолжали путь. Л. Т. чувствовал себя неустойчиво. Всех нас очень беспокоило его нездоровье. Хотелось как можно скорее приехать на место, чтоб дать ему возможность предаться полному отдыху. Прибыли мы с опозданием. Нас встречали Вера Ланис (жена Молинье) и Сегаль. Пообедав, мы расположились отдохнуть. Я устроила ЛД в наиболее удобной и наименее жаркой комнате и вышла сама в другую комнату – посмотреть пейзаж из окна. Меня поразили клубы дыма. Пожар? Горели сухая трава, изгородь, деревья (хвойные). Жара. Дом полон дыма. Мы, задыхаясь, вытаскивали раскрытые чемоданы. Сын, с трудом поднимая бидоны с бензином, стоящие у крыльца, нес их к берегу океана. Какие-то незнакомые люди вошли в дом, помогали выносить вещи из дому и из сада, где под ногами горела трава. Это были соседи, которые жили напротив нашей виллы. Какой-то господин из той же виллы напротив вошел в сад с предложением вывезти автомобиль, стоявший у дома, – на улицу. Мы с благодарностью приняли его предложение, избегая при посторонних говорить по-русски. Выдавали себя за американцев. Вера Ланис выдавала себя за нашу прислугу. Автомобиль выехал на дорогу. Мы с мужем устроились в нем, ожидая окончания происшествия. Горела беседка у самого дома, которую мы еще не успели заметить. Прибыла вызванная по телефону пожарная команда. Р. Молинье и все другие, кроме сына, были в Ройане. Возвращаясь оттуда, они нашли нас в автомобиле на дороге. В тот же день посетила дом племянница владельца его. На другой день в местной газете помещено было сообщение о происшедшем пожаре. Мы не были названы в газете. Неожиданное приключение не способствовало ни выздоровлению, ни отдыху. Муж чувствовал себя плохо. Как всегда за последний период, всякое эпизодическое заболевание, вроде люмбаго и др., отражалось на его хронической болезни. На этот раз это сказалось в очень острой форме и затянулось до ноября месяца. Бессонница, головные боли, повышенная температура, потение и общая слабость, доходящая до физической прострации. Он не мог собраться с силами, чтоб осмотреть сад, подойти к берегу океана, и откладывал это «предприятие» со дня на день. Проводил дни в комнате на кушетке или в саду на шезлонге, принимая с трудом приезжавших друзей.

В начале сентября к нам приехал из-за границы наш друг – доктор X., который устроился в Ройане и ежедневно посещал ЛД.

Тщательно наблюдая его болезнь, он делал впрыскивания, производил анализы крови и пр. К концу сентября наступило некоторое улучшение, и доктор посоветовал прекратить приемы, переменить обстановку, уехать в горы. Мы последовали его совету. В начале октября уехали в Пиренеи: в Баньер. Поправка больного шла сначала замедленным темпом, а потом все быстрее и быстрее. Спустя три недели он заявил, что чувствует себя хорошо и хочет вернуться к работе. Мы покинули 30-го Баньер, 1-го ноября утром приехали поездом в Орлеан, а оттуда на автомобиле в Барбизон. Только в середине декабря 1933 г., впервые по прибытии во Францию, моему мужу удалось побывать с друзьями в Париже, где он провел день. Это было большим событием в нашей затворнической жизни, радовавшим нас и в то же время вызывавшим опасения всякого рода. Я помню, как расспрашивала его о переменах, какие он нашел там с тех пор, как мы покинули Париж в 1916 году. Правда, муж был еще проездом в Париже, по дороге в Данию, в ноябре 1932 года. Но тогда мы только пересекли город с одного вокзала на другой…

Наталия Седова-Троцкая

Койоакан, Д.Ф., 1 марта 1937 г.

Лев Седов. Переезд во Францию

24-го утром «Болгария» должна была прийти в Марсель.

По соглашению (и за специальную плату)* с пароходным обществом и властями друзьям Л.Д. разрешили до прихода парохода в порт снять Л.Д. и Н.И. с парохода на моторной лодке в открытом море. Капитан парохода был обществом предупрежден по радио. Местом высадки был выбран друзьями Л.Д. Касис в 15 (?) приблизительно километрах от Марселя. Моторную лодку друзья хотели снять еще дальше […]. Друзья совершили небольшую поездку по морю с тем, чтоб испробовать качество лодки, ознакомиться с местом, а лодку сняли с 6 часов утра следующего дня. Не только о цели путешествия, но и о направлении хозяину и матросу ничего не было сказано. Сняли лодку на полдня, дали аванс (от него хозяин настойчиво отказывался), предложили запастись резервом горючего. Друзья Л.Д. переночевали в другом месте и в половине шестого утра на двух автомобилях были уже в Касисе. Автомобили поставлены в укромное место вблизи места предполагаемой высадки. Хозяин пришел одновременно с нами; не было матроса, его побежали будить. Между тем мотор не хотел работать. Крутил ручку хозяин (без особых усилий); изо всех сил крутили друзья. Мотор не работал. Друзья начали волноваться. Один побежал искать другую лодку. Другой начал проверять с хозяином мотор. Объяснения хозяина были сбивчивые. Удалось обнаружить, что не действует зажигание. Поведение хозяина стало еще более подозрительным (он давал совсем другие объяснения). Видно было, что он не хочет ехать. По пристани взволнованно ходила его жена. Матрос также явно умышленно опаздывал. Что случилось? Вместе с двумя друзьями на лодке должен был ехать представитель сюртэ женераль [110] ; задачей его было визировать паспорта приехавших и сообщить Л.Д. отмену постановления о высылке (1916 года). Он заявил хозяину о своем служебном положении. Тогда – и то не сразу, хозяин еще повозился минут десять с мотором – он хватил себя кулаком по голове и крепко выругался: «Ах, я идиот, я… забыл дома угли от динамо-машины». Тут же все выяснилось. В эти дни в Тулоне шел нашумевший процесс убийц собственника моторной лодки, нанятой на прогулку. Он был убит, а лодка продана за границей. Понятно, под впечатлением этого процесса он не спал всю ночь и решил не ехать. Странный характер клиентов: два молодых человека без дам, необыкновенный час поездки, расспросы о том, может ли лодка уйти далеко в море, ее ход и др. вопросы не «туристического» характера, все это еще более усилило подозрительность хозяина и матроса. Друзья были приняты за (возможных) убийц. В этом он открыто признался.

* Если я упоминаю об этом, то для того, чтобы показать, что дело было организовано не полицией. Всякий имеет право остановить пароход за определенную плату. [Примеч. Л. Седова.]

Отрывки из писем Л.Д. к Н. Седовой [111]

3 сент[ября] 1933 [г.]

Милая, родная Наталочка, как мне мучительно хочется иметь твою старую карточку, нашу общую карточку, когда мы были молоды, но особенно твою… Милая, родная Наталочка, ты в Париже – Раймон [Молинье] привез мне письмо твое, я очень спешно прочитал его, так как Р[аймон] уезжает через полчаса к поезду, – я спешу написать тебе несколько строк… День твоего отъезда был неблагоприятный, нездоровилось, сильно потел… Заходил в твою комнату, искал тебя, трогал твои вещи… принял немного adalin’y на ночь, – второй день был тоже не очень хорош… Сегодня гораздо лучше…

…Жанна [112] и Вера [113] очень ухаживают за мной, чересчур, готовят изысканные обеды и пр[очее]. С Левой был пока мало.

Милая Наталочка, то, что у меня отмирает память на лица (и раньше слабая) очень остро иногда тревожит меня. Молодость давно отошла… но я неожиданно заметил, что и воспоминание о ней отошло: живое воспоминание о лицах… твой образ, Наталочка, молодой, мелькает и исчезает, я не могу его фиксировать, остановить… Очевидно, большое влияние на нервную систему и на память оказали все же годы травли… А в то же время умственно я не чувствую себя уставшим или ослабевшим. Очевидно, мозг стал скупым, экономным, – и вытесняет прошлое, чтобы справиться с новыми задачами. Я часто в постели, прежде чем уснуть… уже совсем засыпая… делаю усилие припомнить твое лицо на лестнице rue Lavando, 4 [114] – где я тебя первый раз увидел – первый раз, Наталочка – мелькнет чистое свежее нежное лицо с пушком, со внутренней духовной жизнью под кожей… страстное и целомудренное лицо – мелькнет, как радостное пятно, и исчезнет… Милая, милая моя.

Надо кончать… еще только 5 минут остается. Не беспокойся обо мне. Мне лучше. Надеюсь, скоро доктор придет. Погода стоит хорошая. Питаюсь хорошо, довольно много фруктов.

Обнимаю твою голову, целую твои ручки, лечи их, Наталочка, лечи хорошо, не спеши, милая, родная.

Твой [Л.Д. Троцкий] Посылаю не перечитывая

6 сент[ября] 1933 [г.]

Милая моя Наталочка, второго письма нет от тебя, я жду, что скажут доктора… Наш доктор приехал сюда вчера, – сегодня он меня исследовал впервые, занялся всякими анализами и пр[очее]. Он очень, очень внимателен и, по-видимому, серьезный врач, знает свое дело, – а главное очень-очень хочет сделать все, что можно, крайне добросовестно организует дело всяких анализов, все мои рассказы (о болезнях) стенографирует для себя. Мне приятно, что свой человек, преданный, бескорыстный… Он поселился в пансионе возле нас и собирается оставаться столько времени, сколько понадобится для наблюдения. Уже в Париже, по дороге сюда, он подготовил себе лабораторию для исследований… Таким образом, Наталочка, с этой стороны ты совершенно не должна беспокоиться: лучших условий вообще не может быть – хороший и преданный врач, который занят только мною. Это значит, что ты должна теперь в своих планах руководствоваться исключительно соображениями о твоем собственном здоровье, отнюдь не спешить приехать сюда. Самое лучшее было бы, если бы ты из Парижа переехала прямо на новую квартиру [115] . Во всяком случае необходимо, чтоб ты оставила за собой последнее слово в отношении квартиры, то есть ты должна до подписания договора с хозяином одобрить выбор. Переедем мы прекрасно без тебя. Мне трудновато писать, так к[ак] у меня пальцы исколоты (для анализа крови)… (Сердце и легкие в хорошем состоянии!)

Я ограничиваюсь сегодня немногими строками. Поэтому все очень хорошо.

Жанна и Вера очень внимательны. У Левы все хорошо. Саре [116] лучше.

Твой Л[ев]. Очень крепко целую твои руки, пусть они поправляются и будь здорова, не спеши.

[Л.Д. Троцкий]

13 сентября] 1933 [г.]

Милая Наталочка, только что получил письмецо от Левы, – он пишет, что ты замечательно поправилась, «никакого сравнения» с тем, что было…

А.К. [Клячко] согласна оставаться с тобой дольше… При этих условиях было бы прямо-таки преступлением для тебя возвращаться сюда. Поскольку дело идет обо мне, о моем здоровье, – лучше ухаживать за мной невозможно (сегодня мне приготовили совсем «необыкновенный» обед, – я уж сердился, сердился…). Сегодня я целый день лежу, чувствую, что мне это полезно; полежу еще несколько дней (читаю). Не беспокойся обо мне нисколько, для моего душевного состояния неизмеримо лучше сознавать, что ты отдыхаешь и крепнешь. Мне было бы теперь неизмеримо тяжелее, если бы я видел тебя рядом, без сна, с больными руками. Оставайся, Наталочка, до новой квартиры, отдохни, ты должна упрочить свою поправку.

Ни о чем другом сейчас писать не могу. Крепко-крепко обнимаю тебя.

Твой [Л.Д. Троцкий]

19 сентября] 1933 [г.]

Это письмо Лева забыл (я ему напоминал!) [117] .

19 сент[ября]. Милая моя Наталочка, сегодня у меня был трудный день, но хороший: острые и горячие споры с Р. М[олинье] в присутствии и при участии Левы, Бласко, Эрвина [118] , Лезуаля и всех наших, здешних. Я много говорил, моментами очень резко, но не обидно, а по-отечески, и это всеми чувствовалось. Настроение создалось слитности, внимания, – и я почувствовал себя… стариком-учителем. Позже Левусятка [119] пришел ко мне в спальню, сперва несколько незначительных фраз, потом я сказал что-то о себе, он припал головой к моему плечу, обнял: «Папочка, я крепко люблю тебя». Совсем маленький. Я крепко обнял его и прижался щекой к его голове. Он почувствовал, что я взволнован, и на цыпочках вышел из комнаты… Потом опять была внизу, в столовой, беседа, но уже совсем не политическая, наоборот, спокойная и «задушевная» по тону. Все глаза так хорошо смотрели на меня, и я опять почувствовал себя «старцем», – но без горечи, а с теплотою, слегка разве с грустью. Во время этой беседы я часто ловил на себе горящие глаза Левусятки. Выглядит он не очень хорошо: бледен, землистый цвет лица. Сейчас Лезуаль и Бласко уехали (поездом), Раймон, Лева [120] и Бауэр уезжают завтра утром в автомобиле. Мне жаль, что Лева уезжает: ко мне здесь очень хорошо относятся, но все-таки нет никого совсем своего.

Устал все же от сегодняшнего дня и хочу лечь спать: сейчас половина десятого. Спокойной ночи, Наталочка моя, родненькая, хорошо ли спишь ты? С адалином или без? Будь здорова, будь спокойна.

Твой Л.[Троцкий]

20 [сентября 1933 г.]

Ночью просыпаясь, часто звал тебя вслух: Наталочка, где ты? Гете говорит, что старость не возвращает нас в детство, а застает еще настоящими детьми. После того, как я днем чувствовал себя вроде «мудрого старца», я ночью чувствовал себя покинутым мальчиком, который зовет свою маму.

Будьте здоровы, Наталочки милые [121] .

[Л.Д. Троцкий]

24 [сентября]

Снова пишу в кресле, в углу спальни, на колене… Новый наш охранитель, немецкий студент [122] , хорошо играет на рояле. Это вносит в дом новую струю. Я сквозь пол слушал, хоть смутно, но приятно. В газетах («Возрождение» [123] из советской] печати) было вчера сообщение, что троцкисты «вместе с правыми и всякими мошенниками» овладели Свердловским советом; 24 человека исключено. Очень интересное сообщение; но что за ним скрывается в действительности?

Океан шумит за окном, дождь сегодня выпадал раза три в течение дня, осень… Как странно, что мы с тобой во Франции живем в разных концах. Вот чего мы с тобой не представляли, когда ехали сюда. Соскучился я по тебе, очень-очень соскучился, много «мечтаю» о тебе. Но теперь уж недолго. Пора мне ложиться, Наталочка, – пока засну, поговорю мысленно с тобой. Стар я становлюсь, Наталочка…

Надо отправить. Крепко-крепко обнимаю. Твой

[Л.Д. Троцкий]

25 сент[ября 1933 г.]

Где ты, Наташа? Опять горит лампа на ночном столике, вся комната во мраке, снизу звуки пианино, через окно шумит океан. Сегодня с утра дождь, потом яркое солнце, я гулял во дворе, лежал на скамье…

Третий день лечения против малярии, – без хинина : никакого шума в ушах, никаких вообще субъективных признаков того, что я «лечусь». Аппетит прекрасный. Через два дня это лечение кончается.

Где ты, Наталочка? Ужасно далеко. Мне кажется моментами, что я забыл твое лицо. Эта мысль вообще ужасно преследует меня за последние месяцы, со смерти 3[ины]. Очень-очень хочу видеть тебя. Скоро, может быть, нам удастся поселиться вместе.

27-го получил от тебя письмо (вместе с письмом для Веры, хорошо, что ты ей написала). Вчера приехал неожиданно Анри [124] : условиться об отдыхе в благоприятном месте. Сегодня в 101/2 часа утра он уже уехал. Это прекрасный человек, умный и дельный. Я сейчас занят по уши: готовлю всякие проекты постановлений и решений, хочу непременно сегодня вечером все это отправить.

Напрасно ты, Наталочка, милая, беспокоишься: я ни разу не озяб. Полутеплое белье я нашел в шкафу; к тому же здесь вовсе не холодно, я сижу сейчас в парусиновой куртке при обоих настежь открытых окнах, и мне жарко.

И Лева, и Жанна, видимо, очень рассеянные люди. Леве необходимо все же хоть немного упорядочить свои приемы. У него нет даже записной книжки (к[о]-т[о]рая должна лежать всегда в одном и том же кармане), он записывает на клочках, сует в разные карманы, теряет, нервничает.

Письмо я дал ему из рук в руки и попросил: «не забудь, пожалуйста». Потом перед отъездом спросил: «Не забудешь передать письмо?» Он хлопнул себя рассеянно по карману: «Нет, нет, что ты…» Он, видимо, переоделся. Я не сержусь, Наталочка, но ему необходимо дисциплинировать себя… Не огорчайся…

Крепко, крепко обнимаю и целую тебя, моя родненькая.

Твой [Л.Д. Троцкий]

Письма Натальи Седовой к Льву Троцкому

Оказавшись на короткое время в Париже во время лечебной поездки, она [Наталья] сожалеет о молодости, о времени, когда они вместе жили в этом городе, наслаждаясь свободой и обаянием этой тогдашней столицы мира (письмо от 3 сентября 1933 г.).

«Огромная разница в себе, – говорит она, – в том, что было и есть – молодость и старость. Печально и жутко немножко, и тихо-радостно, что оказались возможности все снова увидеть, но как все воспринимается иначе с болью невозможности прежних переживаний. Походим еще с тобой по Парижу… возможно ли это? Это все равно что перечитывать прошлые письма… Трудно ступать – перечитывать».

В другом письме (от 9 октября 1933 г.) она упоминает о том, что жизнь у них вышла трудной, многое переломалось, через многое пришлось пройти: «Вот такую жизнь прожили с тобой – такой переплет, что нет возможности вернуться через все пройденное к прежней простоте – «одной комнате».

В письме от 12 сентября 1933 года Наталья упрекает Троцкого в чрезмерной работе, которая ведет к переутомлению: «…и богатырского сложения человек не может выдержать такой работы, какую ты делаешь – без отдыха, без перерыва, это немыслимо. Милый мой, ты предъявляешь к себе сверхчеловеческие требования и считаешь старостью то, чему в действительности надо поражаться, что ты можешь выносить на своих плечах столько! Нельзя доводить до предела свои внутренние физические возможности, особенно делать это систематически».

…В письме от 29 сентября 1933 года она рассуждает о непростом характере Жанны Молинье, жены Льва Седова, и здесь же говорит о нем самом: «Лева, мне кажется, вообще говоря, не рассеян, ни в Москве, ни в Алма-Ате, ни в Константинополе. (Помнишь?) я этого не могла как будто отметить, наоборот, он был точен и не был забывчив. Сейчас он какой-то задерганный, нервный. Подъем в настроении быстро сменяется упадком. Сейчас у него большие надежды на ближайшие успехи оппозиции».

Между прочим, переговорите с И.Г. [Церетели] [127] , не захочет ли он поговорить с Реноделем [128] , может быть, последний согласится похлопотать о визе для сына Троцкого. Его действительно жалко. Ему лет 28–29, и он уже третий раз вынужден обрывать свое учение в высшем техническом училище. Конечно, он принадлежит к «папиной партии», но сам совсем желторотый юнец и неплохой парень. Его высылают. Он готов дать формально обязательство не вмешиваться в политическую жизнь, хотя, когда его узнаешь, такое обязательство будет вызывать смех…