Чтение онлайн

Лошадь пьёт яйца и ест провёрнутый через мясорубку овёс с тёртой морковью. Павлину нечем пережёвывать пищу, и поэтому ему готовят то кашицы, то пойло.

Добрые дрессировщики есть, я встречаю их в цирках

Анисимов, Манжели и по кавалькадам лошадей, идущих с вокзала, всегда узнаю об их приезде. Впереди молодые, норовистые скакуны, а дальше с привалами идут ветераны.

Мне дороги эти привалы на незнакомых улочках любого города. Здесь, в похлопывании руки дрессировщика, как бы передающей спокойствие гулко бьющемуся сердцу старой лошади, угадываешь всю его доброту и чуткость.

А впрочем, она проявляется во всём. Во всём, это значит: в неволе найти частичку радости, помогающей забыть неволю, сделать клетку лесом, а бассейн морем, найти для лошади в городе поле и речку и повести цирковую конюшню на заре, пока город дремлет, купаться, чтобы вечером этот восторг, которым наполнены глаза животного, был передан зрителям.

О, как хочется показывать только настоящее, доброе! Это в заставляет, наверное, нас импровизировать, выдумывать, надеясь подарить нечаянную радость своим четвероногим артистам.

После премьеры «Бахчисарайской легенды» цирковой двор в Туле напоминал ипподром перед состязанием. Лошади, лошади, лошади одна за другой выходили во двор, ведомые на поводу босоногими седоками-наездниками. Волнение цокающих копыт передавалось любому существу. Проснулись мои морские львы, ухал, вздыхал перед бассейном невыспавшийся морж, и разговаривал в своей клетке грач.

Я вышла во двор. Мглисто, ещё не проклюнувшееся утро еле-еле выводило чёткость силуэтов лошадей с седоками.

— Борис Павлович! наугад прокричала я. Доброе утро!

— Скорее, ещё ночь! донеслось от самых ворот. Не сердитесь, что подняли ваших морских, ведь речка здесь рядом с цирком. Прошлые гастроли были для моих такой радостью, два раза в неделю купанье. Вот и спешим успеть до шести утра, пока не проснулся город.

Я слышу скрежет открывающихся тяжёлых железных ворот, и целая кавалькада цирковых лошадей, словно в театре теней, проплывает на сумеречном фоне искать свою частичку радости.

Я возвращаюсь к своим животным и думаю, думаю, чем же мне сегодня доставить им радость. Даже городская река для моих морских животных недоступна. Какая там вода? Быть может, опасная для их здоровья, да и лев или морж, конечно, не лошадь, имеющая уздечку. Нет, я лучше сделаю им морскую воду. Разведу морскую соль и из пожарного брандспойта устрою шторм, где будут волны и брызги, мириады мельчайших брызг, из-за которых не станет видно ни клетки, ни потолка, ни окна, сквозь которое уже забрезжило утро.

Я принимаюсь за работу. Глаза львов, миндалевидные, ясные, круглые, удивлённые глаза моржа неотступно следуют за любым моим движением.

— Лошади купаются на речке, мы же в море у нашей печки, приговариваю я, включая подогрев воды.

Мне грустно оттого, что я так мало сегодня могу сделать для своих питомцев, и я понемногу начинаю себя уговаривать, словно оправдываясь. Иногда ведь поиски радости оборачиваются бедой. Вот было же, теперь уж не помню, в каком цирке, в каком городе, повёл на купание конюшню Борис Павлович Манжели, и вдруг беда. Река, запруженная металлоломом, подстерегла красавца Павлина, разрезав точёную ногу до сухожилия. Белое лицо Манжели и яркая кровь на белой ноге седого рысака Павлина. Я бросила тогда свой отсек со львами и моржом и побежала за цирк в поисках травы. Где она, эта неприметная цветущая шапочка жёлтых невзрачных цветов тысячелистника. Народное средство! Так останавливали кровь на ранах. Скорее, скорее помочь твердила себе я тогда. И зажав в ладони не букет, а лекарство, я побежала к Павлину. На ногу лошади были наложены резиновые жгуты, а кровь всё шла и шла. Печальный глаз лошади с поникшими старческими ресницами словно застыл.

— Борис Павлович, вот! протянула я Манжели тысячелистник.

— Что это? Мне не до шуток. Как я виноват, вот уж действительно, не зная броду… он горестно махнул рукой и прижался лбом к ещё крутой шее старой лошади.

— Тысячелистник надо заварить, и тотчас остановит кровь, убеждала я дрессировщика. Попробуйте, ну, пожалуйста.

Не доверяя и волнуясь, Манжели осторожно накладывает перевязь на рану. Идут секунды, трудные минуты ожидания, и струйка крови, превратившись в пульсирующую капель, вдруг затихает. Потом приезжают ветеринары, меня хвалят за сообразительность и ещё за то, что я помогла чужой лошади, а мне становится от этого неловко и обидно. И только сам Борис Павлович, понимая это, говорит:

— Почему чужая лошадь? Мы же под одним куполом цирка работаем! Спасибо, дружок, за помощь, такой букет цветов мы с Павлином запомним навсегда.

Я улыбаюсь и говорю:

— А мои морские львы и морж хотят сделать Павлину подарок. Право, этот подарок сейчас ему очень необходим. Морская соль в ванночках поможет затянуть рану.

— Правильно! заключает ветеринар.

Проходят дни, и вот снова в прожекторе, отливая голубизной, склоняется белая лошадь перед артисткой, играющей роль Марии, моя лошадь, потому что она тоже отдаёт свою жизнь цирковому манежу.

Я вспоминаю этот случай и начинаю волноваться. А вдруг сейчас здесь, в Туле, произойдёт непредвиденное, и я не смогу сквозь заасфальтированные дороги перед цирком найти росток простенького тысячелистника. Что тогда? Тогда на помощь придут другие артисты, которых в цирке много-много. Я это знаю и верю в друзей.

Я молча сидела в кабинете директора цирка. Предстоял неприятный разговор.

— Что вчера произошло в гостинице, быть может, вы объясните?

— Ничего!

— Ах, ничего! По-вашему, ничего. А вот дежурная мне позвонила и просила вас немедленно выселить! Вы уже, кроме животных, стали заниматься, говорят, насекомыми. Кого же вы успели занести?

— Извините меня, это белые маленькие мучные червячки. У меня просто плохой ящик, нужно было сделать его из мелкой сетки. Они и расползлись по комнате. Это очень удобный корм для птиц и обезьян.

— Да-да, конечно, но не просить же мне вашу обезьянку и птиц объяснять каждому постояльцу гостиницы цирка, что черви удобство. Вы соображаете, что люди тоже хотят покоя и удобства. Вот поэтому я вынужден на дверях проходной повесить объявление:

— Пожалуйста, работайте, живите, но для всех вас в Минске нет. Станьте хоть на время инкогнито. В противном случае вам придётся действительно покинуть Минск. Кто вам положен по штату? Морские львы и моржи. А посмотришь со стороны: чем морские львы и моржи обросли? Обезьянка, еноты, какие-то индюки, куры, кошки, собаки, ворона. Ну сколько же можно, так мы до мух и пауков дойдём, не говоря о червяках, которые полонили гостиницу. Вы даёте мне слово, что перестанете быть этим, как его, Дедом Морозом. Даёте?!

— Да! прошептала я и, понурив голову, простилась с директором. Да! Больше мне никто не нужен. Никто.

И в тот же день у меня снова появилось два незаконных члена семьи: лисичка Дымка и щенок, которого я встретила на Комаровском рынке.

Среди рядов сновал маленький, беспечный и очень жалкий щенок. Он приглядывался к каждому, заглядывал в лица, подбегал к сумкам, принюхиваясь, а что же там есть вкусного, и наконец из всех людей выбрал меня и за мной поплёлся. К моей сумке он тоже прильнул носом, и наконец я не выдержала, схватила в варежку кусок сухой колбасы, разморозила его и протянула щенку. Урча, он съел колбасу, уставился на меня чёрными глазами и забавной мордочкой, где громоздилось одно стоячее ухо вверх, а другое ещё болталось опущенным вниз, как флажок. «Забавный щенок», подумала я и пошла к троллейбусу. Щенок побрёл за мной. Я остановилась на остановке, вот уже мой троллейбус, а щенок стоит рядом. Я решила подождать, вдруг хозяин очутится где-то неподалёку и щенок, конечно, убежит к нему. Я стояла 10 15 20 минут, а хозяина нет. «Что же делать?» подумала я. И пошла к цирку. Щенок за мной. А когда я вошла в цирк, я услышала за дверью, как он жалобно заскулил. Я вовсе не рассчитывала брать в свой аттракцион собаку и не желала дрессировать их, потому что их так много в цирке и столько их у моего отца, а было ещё больше у дедушки. Что же делать? Потом дала же я слово. Но щенок упрямо сидел передо мной. Пришлось взять его.