Чтение онлайн

— Есть, как не быть.

— Какие же?

Достав из кармана кожаный бумажник, подаренный

Майсой, старик извлек из его глубин кусочек асфальта и протянул Нуретдину.

— Асфальт? Зачем вы мне его даете?

— Этой штукой следует покрыть все наши дороги. Ну, если не все, то хотя бы главные. Это мое первое наставление.

— Очень скоро мы его выполним, яшули, — с улыбкой сказал председатель. — С нового года начнем асфальтировать дороги. Говорите второе наставление.

— Второе, братец мой, будет такое: доставь воду прямо в дома. Пусть по одной трубе течет холодная, по другой горячая. Это очень удобно, избавляет от многих хлопот, бережет время.

— Согласен, яшули. Выполним и второе ваше наставление, только попозже. В следующей пятилетке.

— Третье наставление: вот в этом доме установи для нас телевизор. С его помощью можно увидеть, как живут люди всей земли, что они делают, что поют, на каких музыкальных инструментах играют... Много чего можно узнать... Я-то, невежда, думал, что телевизор — коробка, в которую кладут кино, оказывается, это совсем другая штука. Она может связать тебя с любой частью мира. Великая вещь.

— Обязательно приобретем хороший телевизор для Центрального пункта, — пообещал председатель. — Еще будут наставления?

— Будут, только не сейчас. Потом, когда я вспомню. Сейчас у меня вопрос к тебе есть, Нуретдин.

— Спрашивайте, яшули.

— У Берды двое сыновей, одного я уговорил стать подпаском.

— Вот и хорошо.

— Раньше я тоже так думал, а теперь сомневаюсь.

— Почему?

— Один человек в городе — дураком его не назовешь, наоборот, он так много всего знает — сказал мне, что уже есть машины, которые делают искусственное молоко и мясо.

— Возможно, и есть.

— Но если машинами делать мясо, бараны будут не нужны, а стало быть, и чабаны тоже. Значит, я уговорил своего внука выбрать профессию, которая отживает век?

— Да что вы, яшули! Вовсе нет! — И Нуретдин пустился в длинный разговор о различиях между искусственными и натуральными продуктами. И очень убедительно доказал, что надобность в натуральных продуктах, в настоящем молоке и мясе, никогда не отпадет. — Разве может деланная, фальшивая улыбка заменить искренний и жизнерадостный смех? — сказал он под конец, и Юсуп-ага совершенно уверился в его правоте.

— Значит, овцы так же вечны, как пустыня и небо?

— Да!

Уже садясь в машину, председатель сказал:

— У вас в поселке есть дом и меллек. Надо бы вспахать его и посеять что-нибудь. Весна ведь.

— Разве мой меллек не передали другому человеку, когда я уехал в город?

— Нет.

— Почему?

— У нас оставалась слабая надежда на ваше возвращение, — улыбаясь, ответил Нуретдин.

— Брат мой, не нужны мне ни дом, ни меллек. Вся пустыня — мой меллек. Солнце — моя печка, звезды — свечи, а также подобие городских светофоров для машин — они тоже указывают путь. Если мой дом — вселенная, зачем мне те четыре стены в поселке?

Отара ввалилась в загон. Женщины принялись доить овцематок. Ягнята, почуяв запах молока, пронзительно заблеяли. Как отрадны были для взора и слуха Юсупа-ага эта картина и эти звуки!

— Вот и опять ты с нами, — сказал Салих.

— Да, опять я с вами... Ты вернешься на старое место?

— Нет, я буду пасти поярков дальше, на западе, там вырыли новый колодец. Перебирайся и ты туда после окота. Будешь досматривать свои сны.

— Я их уже досмотрел.

— Да? Что же было после того, как красный командир сказал тебе «товарищ»?

— Я его тоже назвал «товарищ». А потом заговорил молодой туркмен-джигит: «Товарищ Борисов сказал, что ты обязательно выздоровеешь. И он обещает возвратиться, чтобы помочь вам построить колхоз». Это не сон, Салих. Я вспомнил — красного командира действительно звали Борисов, и туркмен-переводчик действительно сказал те слова.

— И Борисов возвратился?

— Нет. Передавали, что он убит в бою с басмачами.

Доярки, прослушав концерт, который передавали по радио, улеглись спать. Велев и помощнику спать до восхода солнца, Юсуп-ага погнал отару на ночной выпас. Лежа на макушке бархана и глядя на яркие звезды пустыни, он вспомнил городского друга Оруна Оруновича. Тот говорил: «Хотя человек и не вечен, как звезды или пустыня, он должен жить столько, сколько сам захочет, пока ему не надоест». Еще Орун Орунович говорил, что жизнь человеческую укорачивают болезни и, чтобы не болеть, человек должен работать. Работать в семьдесят, в восемьдесят и в сто лет. Работать, чтобы не давать покоя сердцу, чтобы оно не заснуло.

Чтобы не заснуло сердце чабана, он должен день и ночь бродить за отарой. Ноги его по щиколотку утопают в сыпучем песке, но тем не менее он легко взбирается на верхушку бархана с новорожденным ягненком на руках. На лбу его появляется легкая испарина. Эта испарина — доказательство того, что сердце чабана не спит, работает.

Перевод Н. Желниной.

В тени толстой узловатой шелковицы сидел Алла-кули и пил чай, наслаждаясь каждым глотком, как страстный любитель музыки нежнейшими звуками саза. Пот каплями выступал на лбу, щекочущими струйками стекал под халат, и от этого сухой, теплый ветер казался прохладным, освежающим. Нудная головная боль наконец прошла, мысли сделались отчетливыми, воспоминания тоже.

Вот этот чай (хороший чай, очень хороший чай!) — подарок Сапы-мирахыра (Мирахыр — одно из высших воинских званий в Бухарском эмирате). Вернее, плата за услугу. Щедро платит мирахыр. Деньги не горбом зарабатывает. Да и услуга, по правде говоря, не пустячная. Если б не он, Аллакули, пропали бы в песках мирахыр и его люди. Два дня вел он их через Кизылкумы. Первый день еще ничего, а во время вчерашнего урагана пропали бы.

Словно опять воочию увидел он безумство пустыни. К закату близилось, когда понеслись вдруг по песчаным увалам клубки перекати-поля, — оказывается, ветер набрал силу. Постоянно дует он в это время года, но тут так рванул, что пески потекли, как вода. Сразу стало темно, будто солнце давно уже село (на самом-то деле еще горизонта не достигло), но и свети оно, все равно никто ничего не увидел бы, потому что глаза засыпало, и рот, и нос, и уши.

Да... Ни зги не видать, дышать нечем, ноги вязнут. Но люди еще так-сяк. Кони вот чуть не взбесились. Целую ночь люди с ними промучились, а утром обнаружили — они помяли, потоптали бурдюки, и вся вода вылилась. «Что делать, а? Что делать? На тебя надежда, Аллакули-хан, выручай»,— говорил взгляд мирахыра.

Нужно по холодку (утро было прохладное, после бури это уж всегда так) добраться до приюта Ялнызак-Баба (Одинокий дед), ответил Аллакули. И впрямь другого выхода не было.

— Там колодец?

— Колодец выкопаем.

Сапа, наверно, подумал в тот момент, что проводник шутит, может, даже обиделся: нашел, мол, время... Но ничего не сказал, боясь раздражить нужного человека. Сам он был беспомощен в пустыне. С рождения жил бок о бок с нею и ничего о ней не знал. Наедаться на тоях жирной бараниной до отрыжки — это он любил. А пустыню, которая баранов выращивает, не любил. Еще любил байский сын джигитовать да палить из винтовки — мирахыр!

После того как эмир бежал за границу, баям стало скучно. В селах объявили советскую власть. Кто знает, что это такое... Хотя, кажется, справедливая власть. Во всяком случае, истина тоже получила дорогу. Не то что прежде — одна взятка. Вот Сапа — и дня не был на военной службе, а мирахыром стал, отец частенько подношения слал эмиру.