Чтение онлайн

Было уже почти светло, когда Эйнджел снова проснулась. Он лежал за ее спиной, и она чувствовала его уютное тепло и ровное дыхание. Вся она, и телом, и душой, была преисполнена покоем, благодарностью, счастьем. Она и не представляла себе прежде, что мужчина может быть таким нежным с женщиной, что такое вообще возможно. Да ради него она готова…

Рука Макса двинулась к ее груди и по-хозяйски сжала ее, хотя дыхание осталось все таким же спокойным. Он спал. Можно было посмотреть наконец на его лицо, чтобы запечатлеть в памяти навсегда. Когда-нибудь она расскажет своему ребенку, каков был его отец.

Эйнджел медленно протянула руку и отодвинула занавеску, впуская свет, потом осторожно высвободилась из его объятий и повернулась.

– Нет! Только не это!

Макс проснулся в то же мгновение, когда она вскочила с кровати, хватая простыню, чтобы скрыть свою наготу.

– Нет! – кричала Эйнджел. – Нет, нет!

Эйнджел закуталась поплотнее в простыню, пытаясь сохранить хотя бы остатки достоинства. Пусть он не думает, что одержал над ней верх.

А он – ни стыда ни совести – спокойно поднялся с постели и встал напротив, даже и не пытаясь прикрыться.

– Нет? – наглым тоном произнес он и наклонился за халатом. – Что-то ночью я этого не слышал.

– Прикройтесь, сэр, – фыркнула Эйнджел. – Не стыдно?

Он холодно улыбнулся в ответ, но все же надел халат.

– В том, что было между нами этой ночью, миледи Эйнджел, ничего постыдного нет. Ничего.

– Так уж и ничего?! – Эйнджел просто трясло от возмущения и стыда. Она поделилась с ним своей самой сокровенной тайной, отдалась ему, а он все это время лишь использовал ее. – То, что вы сделали, не просто постыдно. Это подло. И я – господи, помоги мне – ношу ребенка от этого человека?!

Он угрожающе шагнул вперед.

– Ваш ребенок не от меня, миледи. Вспомните других своих любовников и не вздумайте вешать на меня своего ублюдка.

Этот негодяй оскорбляет и ее, и ее дитя! Но она не отступит перед кузеном Фредериком, своим врагом. Эйнджел гордо выпрямилась и подняла подбородок. С баронессой Роузвейл не так-то легко справиться.

– Мой ублюдок, как вы изволили выразиться, кузен, был зачат на скамье в оранжерее, когда я лежала без сознания. И это сделали вы! Или, может, осмелитесь отрицать?

– Осмелюсь.

Весь его вид говорил о том, что он не признает обвинения. Он ошибался, наверняка ошибался, но был убежден в том, что невиновен. Эйнджел беспомощно качнула головой.

– А других любовников у меня не было. Я ни с кем не была. – Она отвернулась, не в силах больше смотреть на него. – Уйдите, пожалуйста. Сейчас же.

Эйнджел ждала, но никаких звуков не последовало. Было ясно – он не собирается уходить. Неужели думает, что еще недостаточно унизил ее? Эйнджел хотелось разрыдаться, но только не при нем, нельзя показывать ему свою слабость.

– Вы обещали, что не причините мне вреда, и я вам поверила, – заговорила она, собрав все свои силы. – Если б я знала, что это вы… вы погубили меня… и еще удовольствие получили, разве не так, Фредерик?

– Меня зовут Макс. И я не нарушал своего обещания. Я женюсь на вас, Эйнджел.

Потрясение было столь велико, что Эйнджел чуть не задохнулась. Она резко повернулась лицом к нему. Он стоял недвижимо и смотрел на нее с выражением решимости и облегчения. Облегчения? Это невозможно. Ей просто кажется!

Эйнджел хотела что-то сказать – и не могла: не знала, как к нему обратиться. Фредерик? Макс? Кто он?

Он принес стул и поставил около Эйнджел.

– Сядьте, Эйнджел. У вас такой вид, что вы вот-вот упадете в обморок. – Он отошел и сел по другую сторону кровати. – Сядьте, – повторил он. – И не бойтесь, я не подойду.

Эйнджел села, скомкав простыню под подбородком.

– Вы смущены и удивлены. – Он провел рукой по волосам. – Признаюсь, я тоже. Кем бы меня кто ни считал, но, уж во всяком случае, я не обманщик, Эйнджел, и не насильник, а если б я взял вас там, в оранжерее, это уж было бы настоящее насилие. Если вы носите ребенка, то уж точно не от меня. И если у вас больше никого не было… Эйнджел, а вы уверены в том, что беременны? Абсолютно уверены?

Эйнджел посмотрела на него, широко открыв глаза, и закрыла лицо дрожащими руками.

А Макс пытался понять, что же произошло. Все, что эта женщина знает о беременности, исходит от ее бессердечного мужа и жестокой акушерки. Она наверняка ни с кем не советовалась. Никто ни о чем не знает, кроме ее ненавистного кузена Фредерика.

– Эйнджел, – заговорил он мягко, – посмотрите на меня. Я не насиловал вас. Вы не могли забеременеть от меня. А вам никогда не приходило в голову, что вы вовсе не беременны и дело в чем-то другом?

Она оторвала руки от лица и устремила на него растерянный взгляд.

Макс попытался ободряюще ей улыбнуться, и вдруг его словно ударило.

– Вы никоим образом не могли раньше забеременеть от меня, но сейчас это вполне возможно, – тихо сказал он.

Эйнджел внимательно посмотрела на себя в зеркало. Может ли она показаться на глаза своим слугам? Платье в порядке – спасибо Рэмзи, уж он постарался, – но вот лицо… Она пощипала себя за щеки, пытаясь хоть немножко разогнать мертвенную бледность. Пальцы ее дрожали.

Ей удалось-таки выдворить кузена Фредерика из спальни, но он остался в доме. И заявил перед уходом, что она тоже не покинет этот дом, пока не пообещает выйти за него. Чудовище! Да она ни за что за него не пойдет!

Взяв ридикюль, Эйнджел обвела прощальным взглядом комнату. Странная дрожь прошла по ней при взгляде на широкую кровать, на которой Макс… Фредерик… А что, если она и в самом деле?..

Нет, надо поскорее отсюда убираться. Эйнджел выскочила за дверь и побежала по лестнице в прихожую, где ее ждал Рэмзи.

– Карета готова, Рэмзи?

– Не совсем, – ответил сержант, не глядя ей в глаза.

– Совсем не готова, – подхватил такой знакомый резкий голос. – И не будет, пока мы… не решим. Рэмзи, проводи ее милость в гостиную, и можешь быть свободен.

Эйнджел, не глядя на Макса, гордо прошествовала в гостиную, где опустилась в кресло у окна и аккуратно расправила юбку. Все, она готова, посмотрим, кто кого.

Прошло минут пять, прежде чем он вошел в комнату и остановился. Не было принесено никаких извинений за то, что заставил себя ждать и не дает уехать. Заговорил он совсем о другом: