Чтение онлайн

– Не волнуйся. Я знаю три языка: английский, французский и учу русский! И еще я могу продолжить учить русский язык, если мой ленивый мозг его воспримет, – он тоже мне тянется навстречу, словно побег весной. Причем так наивно и с такой силой.

– Ну вот давай, скажи «спасибо»! – командую.

– Спа-си-бо. О! Я уже могу говорить по-русски! Знаешь, я еще подростком начал читать Достоевского. Пытался понять русские характеры, – восклицает он. – Уже во взрослом возрасте пытался перечитать книгу. С двумя компьютерами читал, представляешь? И с кучей справочников. Это было восхитительно и очень трудно. Мне нравится ваша литература.

Я молчу. Достоевский моща. Что и говорить. Тут вот даже ничего и не скажешь. Хотя если говорить о Достоевском с русскими, то непременно впадешь в спор, причем громкий, яростный, почти истеричный. Только и будет слышаться: «А ты сам чумовой Иван Карамазов – ни сил, ни воли, ни действия, одна горячность и вопли!» – «Нет, ты сама как Настасья Филипповна – сумасшедшая ворона, флиртовка, дура!» Представляю, как он читал все это полное сумасшествие, как шел, опасаясь подвоха, среди грозно натянутых струн из слов, как, возможно, плакал и воздевал руки к небу: «О эти русские, как их понять!» А чего нас понимать? Мы сами себя не понимаем. Вообще, зачем что-то понимать? Просто живи! Есть степь, водка, любовь, можно насыпать денег, а можно их кинуть в костер, так даже еще веселее. Больше ничего не надо. Вот честно.

– Ваша такая большая классическая музыка… – продолжает он, – а балеты? Если к нам вдруг приезжает Санкт-Петербургский балет, я непременно иду! Это всегда мечта, чтобы видеть, как танцор двигается, летя на замечательной музыке Tchaikovski… Это некоторое волшебство в воздухе…

– Ммммм, – это я пытаюсь изобразить что-то от внимания.

Скажу честно, бывает такое, что я отключаюсь во время беседы. Не знаю, как это происходит, в общем, процесс не зависит от меня. Перегружается ли мой «компьютер» или просто я мечтательная ворона? Ну вот реально, выпадаю из этого мира в свой. А там, к примеру, вот что. Моя безумная любовь к балету. До того безумная, что дома я хожу только на цыпочках, и маман реально опасается за ребенка, как бы ноги у девочки не стали кривыми.

– Прекрати ходить на цыпочках, – кричит она из кухни. Оттуда пахнет какао и черемуховым пирогом. – А то ноги будут колесом!

Я очень боюсь, что у меня ноги станут колесом. Вот вы видели хоть раз, чтобы у балерин были такие ноги? Нет? И я не видела. Балерины такие хорошенькие, все в белых пачках, с погребальными веночками на головах, а стройными ножками они «тараторят» по сцене. А ведь я очень хочу стать балериной. И об этом дома объявила. Приказала маман сшить мне белую пачку с множеством накрахмаленных юбочек. Моя папина деревенская бабушка Маша поджимает губы, которые и так тонкие, а теперь стали похожи на суровую нить.

– Что удумала?! – возмущенно тычет она меня в спину пальцем, я сгибаюсь от ее тычка, но продолжаю свой пируэт. Палец жесткий, слегка скрюченный (как ноги колесом) от тяжелой работы. – Балерина! Да что же это? Будет тебя мужик за голые ляжки таскать, вот что. Стыд!

И она начинает суматошно вязать очередной носок для меня. В большое окно нашей «сталинки» немилосердно дует ледяной ветер. Сквозь окно видны растянутые по небу белые толстые пушистые дымные «провода» из таких же толстых и больших заводских труб. На «проводах» восседает веселое замерзшее солнце и показывает мне язык.

– Аааааа! – ору я и стараюсь залезть своими худыми детскими ляжками в колготках на огромный плоский подоконник, крашенный толстым слоем масляной белой краски. Я эту краску тихонько колупаю мизинцем, она отскакивает, вот уже целое «озерцо» образовалось на поверхности. Красота – страшная сила.

– Еще и орет как антихрист! – бабушка решительно бросает вязание и идет доставать меня с подоконника. Я сопротивляюсь. Какой еще антихрист? Почему он должен орать? Баба дает мне по попе. Есть! Закономерный итог борьбы за свободу, за то, чтобы стать балериной. Отчего-то внутри в моей маленькой душе растет убеждение, что за свободу нужно всегда страдать. Что тебе будут без конца выдавать по попе, а ты терпи. Балерины – народ упорный. Что уж, это факт неоспоримый.

Я подозреваю, что «таскать за ляжки» очень стыдное выражение. Одно слово «ляжки» чего стоит! Да и слово «мужик» меня пугает. «Однажды вышли бородатые мужики из лесу да как схватят белую балеринку за ляжки…»

Бабушку Машу я люблю. Но ее мнение – быть ли мне балериной – не важно. Мое желание до солнца, или, как говорят у нас в детском саду, «до неба». Если ты там хочешь выразить свою самую большую мечту или усилить эмоцию в словах, так и говоришь – «до небушка»! Я скачу по комнате среди солнечных пятен, изображая умирающего лебедя, как Майя Плисецкая. Не сосчитать, сколько я его изображала. Все мои балеты в детстве заканчивались непременно не раскланиванием с публикой, а умиранием лебедя, который складывал жалостно свои руки-крылья и замирал, пока восхищенная публика, состоящая из родственников, не оживляла лебедя аплодисментами. В эти моменты, если честно, даже бабушка Маша пускала слезу ну или переставала на время вязать носок, складывала руки на животе и так ласково глядела на меня, что я совсем не верила ни в ноги колесом, ни в срамные ляжки.

– Страсть к вашей стране… стимулировалась поездкой, которую я совершил, – французский побег стремится приблизиться к моей русской, затаившейся в преддверии выпускания листка весенней ольховой почке. – В Москве, Санкт-Петербурге, в течение ночей без сна. Российские фильмы… много русского блеска! У нас были прочные связи с Россией! Мы находились под определенным влиянием СССР. Моя страсть к Вашей стране не имеет границ.

Кажется, мои границы начинают расплываться. Уже нет строгих пограничников со злыми собаками, нет вспаханной «контрольной» полосы. Есть весьма большая дырка в заборе и следы на «нейтралке». Размера примерно сорок второго.

– Шпион, шпион! – так кричали раньше, когда ловили переходящих границу без пропусков.

А шпион бежал, и отстреливался, и пытался скрыться в березовых лесах средней полосы России. И что его туда влекло, какое такое секретное задание?

Я слушаю француза, а в воображении отчего-то изгибаются золотым блеском границы нашей империи, простирающиеся по огромным оренбургским степям. И вот среди этих степей в море ковыля и полыни, вдоль границы, где охра дорог переплетается с ярко-синим бездонным небом, бредут очумевшие от нашей сумасшедшей жары, обрусевшие от русско-киргиз-кайсацкого общения, влюбившиеся по уши в «капитанских дочек» французы. Маленькие и высокие, с саблями и без, усатые и не очень. Они идут и поют протяжную русско-французскую песню «Как во поле да во поле, во французской стороне…»

У меня есть чемодан. Старый чемодан коричневой кожи, с ручкой и на замках. В нем письма и фото. Я представила, как этот чемодан распухает от потока фотографий, которыми меня забросал в последнее время Эжен. Хорошо, что фото ненастоящие, а виртуальные, то есть в интернете. Конечно, он мне слал фото по электронной почте, в сообщениях. Но их было так много, будто человек хотел сразу рассказать всю свою жизнь. Захлебываясь от возможности вывалить груду слов и фото на русскую женщину, внимательно глядящую сквозь поток пожелтевших черно-белых снимков. На одном из них – его отец. Стройный, красивый молодой человек в морской форме, он улыбается и похож не на француза, а на американца.

А вот моряк рядом с симпатичной тщедушной девушкой – это мама Эжена. А вот и неразлучная троица братьев. Эжен, самый младший, сидит за столиком на веранде летнего дома, уши у него торчат, вид несмелый, рядом развалились его уверенные во всем братья. Старший, Маркус, – известный на всю Францию журналист, объехавший полмира, писавший репортажи из горячих точек. Женат три раза! На женщинах разного цвета кожи. Последняя жена – афроамериканка. У нее круглые глаза, удивленное лицо и коренастая фигура располневшей тетушки Чарли. Эжен дружит с ней и периодически переписывается. Почему тетушка Чарли одна? Да потому, что Маркуса убили ее соплеменники!