Чтение онлайн

Кроме немецкой колонии, в Петербурге были голландская, шведская колонии, татарская, армянская, еврейская… По переписи 1869 года среди жителей столицы зафиксированы представители более чем сорока национальностей — как подданных многонациональной Российской империи, так и выходцев из различных иностранных государств. Не менее десяти этнических групп были достаточно многочисленны. После самой большой немецкой колонии шли финны, поляки, евреи, шведы, эстонцы, французы, латыши, белорусы, англичане, татары, литовцы, украинцы. Остальные группы были немногочисленны.

Однако в художественной литературе XIX века нашли отражение наиболее заметные по своим занятиям в городской жизни представители и других национальностей. Французы, как мужчины, так и женщины, чаще всего изображались учителями или воспитателями, среди ремесленников упоминаются самые характерные профессии — портные (женщины-модистки) и парикмахеры. Разница между немцами и французами была в том, что, если немец «занимается по большей части чернорабочими ремёслами», то француз — «непременный артист какой-нибудь профессии». Французы часто были владельцами магазинов и ресторанов.

Об итальянцах, их занятиях и жизни в Петербурге подробно рассказывает Григорович в очерке «Петербургские шарманщики». Среди разных видов промысла итальянцев, таких как кукольная комедия, хождение с шарманкой, автор упоминает изготовление и продажу гипсовых статуэток. Видимо, фигура итальянца-торговца статуями была характерна для Петербурга, так как она упоминается неоднократно у разных писателей в 40-х — 60-х годах XIX века.

Встречаются в художественных произведениях питерские татары. Скорее всего из-за того, что их профессии были слишком на виду: они обычно становились дворниками, старьёвщиками, торговали вразнос халатами и платьем. Они славились добросовестностью, выносливостью, трезвостью и аккуратностью. В самых модных кухмистерских и ресторанах Петербурга прислуга состояла из татар.

Основное ядро татарского населения в Петербурге сложилось из отходников, которые, постепенно оседая в городе, найдя выгодное занятие и заработок, понемногу привлекали к нему своих родичей и односельчан. Так сложилась целая колония. С 1869-го по 1910 год татарская часть населения выросла почти в 3,5 раза. В городе действовало несколько мечетей, имелись татарские продуктовые лавки, мусульманское кладбище.

Анатолий Бахтиаров в очерке «Татары в Петербурге» отмечает, что, «живя вдали от родины, татары, однако же, крепко держатся религии и обычаев своих предков и не смешиваются с другими элементами столичного населения». До революции практически всё татарское население Петербурга было верующим, соблюдало мусульманскую семейную и календарную обрядность. К 1912 году в столице было три мусульманских прихода, соборная мечеть, три мусульманские школы и благотворительное мусульманское общество. На постройку соборной мечети в Петербурге пошло крупное пожертвование эмира Бухарского. В городе даже существовала периодическая мусульманская пресса: еженедельник «В мире мусульманства» (на татарском языке), еженедельная «Мусульманская газета» (на русском и татарском языках), газета «Нур» (на татарском языке), выходившая два раза в неделю.

Не менее значительное место занимала в Петербурге армянская колония. Галина Старовойтова отводит армянской колонии в Петербурге важную роль в истории русско-армянских связей и в развитии культуры армянского народа. История армянского населения в Петербурге ведёт начало от основания города, когда в столице обосновались армянские купцы. В 1714 году архимандрит Минас просил дозволения строить в Петербурге армянскую церковь. В дальнейшем переехавшая из Ирана в Петербург семья Лазаревых, ставшая во главе армянской колонии, получает разрешение на постройку новой армянской церкви Св. Екатерины на Невском проспекте, строительство которой осуществил в 70–80-х годах XVIII века архитектор Фельтен. К 1800 году в Петербурге действует армянская школа, первая армянская типография в России. К середине XIX века среди армянского населения столицы было много преподавателей и студентов. В Петербургском университете была основана кафедра армянского языка.

Такую же важную роль играла интеллигенция в эстонской петербургской колонии. Эстонские композиторы в разное время обучались в петербургской консерватории, в Академии художеств и в училище Штиглица обучались эстонские художники и скульпторы. В Петербурге возник первый профессиональный эстонский театр, где ставились пьесы эстонских авторов.

Центр науки и культуры, Петербург привлекал тысячи русских юношей в чаянии «неведомой, неясной кипучей жизни». В своих воспоминаниях В. Г. Короленко описывает Петербург как пропилеи в жизнь, этап. В Петербурге должно оформиться миросозерцание, закалиться воля, наметиться путь жизненного служения: «…Сердце у меня затрепетало от радости! Здесь сосредоточено было всё, что я считал лучшим в жизни, потому что отсюда исходила вся русская литература, настоящая родина моей души…» Так когда-то в Петербург приехали Гоголь, Белинский, Некрасов и тысячи, тысячи безымянных, всё новыми волнами наводняющих Петербург, превращая его в город учащихся, в какой-то «семинариум просвещённых работников России».

Вся эта многослойная жизнь северной столицы странно существовала, часто не пересекаясь, но в то же время незаметно взаимодействуя. Несмотря на преобладание в столице русского населения, Петербург часто называли в XIX веке нерусским городом. И Москва, например, «в её интеллигентных верхушках, — пишет Михневич, — давно уже попрекает Петербург в космополитизме и оторванности от почвы». Михневич объяснял это тем, что в Петербурге недостаточно собственно петербуржцев, то есть «прирождённых его жителей», составляющих ничтожный процент в общей массе столичного пришлого населения. Эти странники, являясь сюда из разных мест России, объединяясь временно или постоянно в отдельные группы по занятиям и промыслам, очень долго и упорно сохраняли свои местные бытовые и этнографические особенности. В этом была наибольшая оригинальность Петербурга — что огромное большинство его жителей не ассимилируется, и, живя иногда целый век здесь, свято хранит обычаи и весь жизненный уклад своих мест.

Множество крестьян отправлялось в Петербург на заработки. Там они жили несколько лет, но оставались связанными с семействами, с общиною и не могли окончательно поселиться в столице. Их называли питерцами или питерщиками. Алексей Писемский в рассказе «Питерщик» писал: «…Весь тамошний народ ходит на чужую сторону, то есть в Москву или Петербург… и промышляет там: по столярному, стекольному, слесарному мастерству».

Жилось этим одиноким странникам в столице трудно. Среди них была высока смертность. Своими неблагоприятными климатическими, санитарными и социальными условиями Петербург оказывал разрушительное действие в первую очередь на эти массы временнопришлых, по большей части истощенных, неимущих и невежественных переселенцев. Можно сказать без преувеличения, что значительная часть «этого люда приходила только умирать в Петербург»!

Те же, кто оседал в столице, постепенно приспосабливались к особому климату и условиям местной жизни. И лаже у этих столичных жителей из промышленно-рабочей и торговой среды низшего слоя Михневич подметил любопытную черту: «Большинство из этих людей, прожив в Петербурге, нередко вместе с семьями, десятки лет не выезжая, на привычном вольготном месте, смотришь, под старость лет непременно завздыхают по родине… „Поеду ужо домой умирать“, либо говорится — „на покой“. Это заветное желание вы услышите здесь почти от любого, даже богатого старика простолюдина — не петербургского уроженца».

По адресным сведениям оказалось, что в Петербурге жили представители решительно всех губерний России, даже самых отдалённых. Этнографическая пестрота была замечательной. Коренные петербуржцы более жили в Адмиралтейской, Казанской, Коломенской, Нарвской, Рождественской и Выборгской частях. Пришлое население, хотя и встречалось во всех частях города, группировалось по наибольшим интересам в промышленном и экономическом отношениях.

Самой пёстрой в этнографическом отношении частью города была Казанская и в ней четыре улицы: Вознесенский проспект, Казанская, Мещанская, Офицерская вместе со смежными переулками. Сюда стекались представители всех губерний и всех государств земного шара.

В 1874 году Михневич отмечал, что «приписных и уроженцев Петербурга, составляющих его постоянное ядро, — не более 33 %. Остальные 67 % жителей, в сущности, только гостят в столице, более или менее продолжительно. Гостят для заработков и по разным делам, гостят по службе, ради образования, ради блестящей светской жизни, ради итальянской оперы, ради легкой наживы и, наконец, гостят просто потому, что некуда деваться (гостей последнего рода в Петербурге больше, чем где бы то ни было)».

Не сам город имел притягательную, чарующую силу, считал Михневич, а исключительные условия жизни в нём: «Пусть понизится в Петербурге высокая задельная плата, пусть упразднятся особенные права и преимущества по службе, по образованию, по коммерции, пусть погаснет блеск и чад его светской жизни, пусть закроются сто оперы и буффы — гости разъедутся без сожаления и не возвратятся».