Чтение онлайн

Потомки Якова Евреинова также занимали высокие государственные посты: Александр Григорьевич Евреинов был обер-прокурором и сенатором, а его сын – Григорий Александрович – обер-прокурором 1-го департамента Сената, сенатором. От Григория родились три сына – Всеволод (мой дед, погибший во время гражданской войны в Екатеринбурге), Михаил – академик ВАСХНИЛ и Евгений.

Моя мама – Наталья Всеволодовна

Мама в детстве

Начался последний предвоенный период в Москве. Мама, видимо, уже была больна. Я ее практически не помню, потому что она умерла, когда мне было пять лет. Я и сам толком не знаю – чем она болела, что-то вроде рака желудка. В общем, на тот момент неизлечимое раковое заболевание, это я могу сказать определенно. Пока она была в состоянии, они еще ездили куда-то с отцом, меня оставляли с бабушкой. А потом у отца появилась Вера Николаевна, еще до того, как ушла мама. Вера Николаевна была интеллигентным человеком: хотя у них с папой был роман, она не разбивала семью. А потом мама, наверное, поняла, что она обречена, поэтому они существовали какое-то время втроем – то есть знали о существовании друг друга и мирились с этим. Но я тогда ничего еще не понимал во взрослых делах. Я жил с бабушкой, иногда с отцом. Помню поход с ним на Сельскохозяйственную выставку. Роскошь павильонов. Замечательные макеты плотин, заводов. Полностью автоматизированная по американскому образцу куриная ферма. Дикорастущий ананас – школьный символ буржуазного рая. И фрукты! Настоящие фрукты! Среднеазиатские груши, в которые погружаешься по уши и которые текут на живот, крымский налив, настоящая антоновка… Куда все девалось? И не только у нас, но и во всем цивилизованном мире?! Бабушка Евгения была из Мичуринска и вовсю ругала соседа-помещика за то, что он перепортил все яблоки в России, следуя за каким-то американцем, который перепортил их в Америке, а потом почти везде.

Бабушка водила меня в немецкую группу и очень радовалась нашему сближению с Германией. Она совершила почти роковую ошибку: в паспорте записалась немкой. Думала укрепить свое положение вдовы двух врагов народа. В результате чуть не угодила в Казахстан. Как удалось отцу во время войны укрыть ее в семье? Ума не приложу! Однако всю войну она жила под Дамокловым мечом.

Мама в молодости

Мои родители с друзьями

Умерла мама. Мне почти ничего не рассказывали, в больницу не возили и на похороны не взяли. Она была как фея из сказочной страны. Отец познакомил меня с Верой Николаевной Загорянской. Брат Веры Николаевны, дядя Боба, был из компании отца, мы еще при маме бывали у него под Москвой. Отец Загорянских был в свое время рязанским генерал-губернатором. А по матери они происходили от известных московских коммерсантов Левенштейнов. И сегодня на немецком кладбище самым высоким памятником является колонна Левенштейнов. Я думаю, что роман отца с Верой Николаевной имел длинную историю, и бабушка восприняла новую конфигурацию семьи как неизбежную реальность. Она сложилась на ближайшее десятилетие до смерти в 1952 году сначала отца, а потом и бабушки. Вера Николаевна была крайне энергичной, доброжелательной и заботливой женщиной из того же круга старой русской интеллигенции. Фактически она вполне могла заменить мне мать, так как любила меня и я ее любил. Была, конечно, бабушка, но вряд ли она могла бы быть помехой. Однако этого не произошло… Я же, по существу, не знал мамы, а сигнал от Веры Николаевны внутрь не прошел. И ни от одной другой женщины не проходил в будущем, только изнутри наружу. Мачеха – слово у нас не очень употребительное, матерью я не мог ее назвать, я называл ее по имени-отчеству или тетей Верой.

До последнего времени я не копался в собственной душе. Но в связи с воспоминаниями приходится. Мне кажется, что моя психика имеет особенность, которая в значительной мере определила мою линию жизни. Возможно, это – патология, возможно – генетика, возможно – влияние окружения, а возможно – и все вместе. Но внутри моей мягкой, доброжелательной и покладистой оболочки есть твердое ядро с мощным отталкивающим потенциалом. Оно не управляется разумом, а само управляет и разумом, и эмоциями. Я не прочел ни одной книги, которую мне кто-то предлагал, даже вполне обоснованно. Отец мне упорно рекомендовал «Давида Копперфильда». Я прочел практически всего Ч. Диккенса, но не «Давида». Я прочел от корки до корки «Махабхарату», но не Библию или Евангелие, «Капитал» или другие труды классиков марксизма-ленинизма, за исключением «Краткого курса», но это только подчеркивает правило. Не из разумных соображений, просто не мог преодолеть внутреннего сопротивления. В науке не воспользовался ни одним советом друзей или руководителей. Всю жизнь сам себе готовлю завтрак. При первой возможности перебрался из Курчатовского института в деревню на Красной Пахре (теперь Троицк) и вернулся в институт как выбранный директор в тот период, когда наша демократия стояла на голове. Когда эта лафа кончилась, договорился с Б. Н. Ельциным и вывел институт из-под начала министерств и ведомств. Могу с чистой совестью сказать: «Спасибо Тебе, Господи, что Ты создал меня неверующим». Я просто не способен сотворить себе кумира, даже из себя самого…

Отец получил три комнаты в новой, но коммунальной квартире на Фрунзенской набережной. Мы собрались переезжать, но началась война. Отец уже был в обойме Дмитрия Федоровича Устинова, и в начале сентября мы отправились на Урал строить новые заводы. В теплушке я все время боялся, что родители отстанут от поезда. Приехали в Пермь. Сначала жили на окраине в бараке. Коридорная система, как в концлагере. Воспоминаний о друзьях в это время у меня не осталось, мы там долго не задержались, и я ни с кем не сблизился. Самым ярким воспоминанием того периода было интимное общение со смертью и игры с участием самых настоящих мертвецов. Рядом находился морг. Нужно было добежать незаметно до морга, неслышно войти, подобраться к штабелю мертвецов и выдернуть нижнего – любимое детское развлечение тех дней. Мертвецы были замороженные, скользкие и падали сверху, к нашему ликованию и негодованию сотрудников морга. Было страшно, конечно, но в этом и была вся соль… А рядом бродили живые мертвецы – трудармейцы. Их не кормили, поэтому они были распухшими от голода.

Из культурных воспоминаний помню, как вечерами при свете керосиновой лампы отец читал вслух. Помню «Маскарад» М. Ю. Лермонтова; «Две Дианы» и другое А. Дюма; «Князя Серебряного», «Поток-богатырь» и другие поэмы и романы графа А. К. Толстого (книга была не очень легальная, дореволюционного издания). Доступны были литературные хрестоматии по всему школьному курсу, и я с большим удовольствием и интересом прочел былины, стихи и прозу А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, И. С. Никитина, Н. А. Некрасова, Н. В. Гоголя и других русских классиков. Последующее обязательное чтение в школе уже никогда не приносило такого искреннего и свежего наслаждения. Жили в холоде и голоде, помню какую-то кашу с мышиным дерьмом. Но иногда героическая тетя Вера отправлялась в поход по деревням, обменивая там остатки былой роскоши на потрясающую пищу: поросенка, варенец, мед, яйца. У нее сохранились какие-то статуэтки и другие предметы дворянского быта, вещи. Все это в самые критические моменты шло с молотка. Мы с отцом отчаянно переживали ее походы: вернется, не вернется, живая ли и здоровая? Он к тому же много болел. Мороз в ту зиму был страшенный, а сквозь щели в бревнах барака были видны звезды. Но выжили.

Потом в поездках уже нигде не было таких суровых условий. Ездили за отцом по всему Уралу. В Челябинске жили в хорошем бревенчатом доме. Там же встретили и брата отца – в Челябинск был эвакуирован Малый театр, где он служил. Я с удовольствием побывал на многих спектаклях. Летом сажали картошку, осенью ее собирали и хранили в вырытом погребе. Были обеспечены на всю зиму. (Кстати, картошку сажаем до сих пор в деревне.) На чердаке дома я обнаружил много старых журналов: «Нива», «Огонек», «Техника – молодежи» и др. В библиотеках их регулярно изымали, перекраивая историю, а на чердаке некоторые журналы валялись еще с дореволюционных времен. Из них я узнал много интересного. Почему-то в тридцатые годы активно обсуждались темы химической и бактериологической войны, масонства, энцефалита, беспроводной передачи энергии на транспортные средства. Много было фантастики: «Война миров», «Машина времени», «Затерянный мир» и др.

Про путешествия и передвижения. В целом я – москвич и дальше Переславля-Залесского от Москвы стараюсь не отъезжать. Ни разу не был в доме отдыха или на курорте и не собираюсь… Но в моей жизни были четыре периода, которые оставили глубокий след: Северодвинск (Молотовск), Сталинград, Чернобыль и Ла Хойа (США), где я, хотя и не жил, но работал, будучи председателем Совета директоров проекта Международного термоядерного реактора (ИТЭР).

Сталинград. В конце февраля 1943 года отца отправили на восстановление сталинградских заводов («Баррикады» и тракторного). Для мальчишки восьми лет этот город был шоком и откровением. Нельзя было придумать лучшей игрушки. Первые впечатления: едем по узким коридорам улиц, а по сторонам разбитые чудеса техники со всей Европы: танки, пушки, минометы и автомашины, за ними снег и коробки домов с лестничными пролетами. Когда машина проезжает мимо «мертвой» техники, она будто «оживает». В памяти, конечно, и «мерседес-бенцы» с хорошо известной эмблемой, но без аккумуляторов. Помню, машины загоняли на бугор и спускали вниз, чтобы завести. Добротная немецкая техника не подводила…

Познакомился с соседскими мальчишками, начал осваиваться. Вначале доступно было любое оружие, потом его отняли, остались только затворы и боеприпасы на любой вкус. Пуля особого интереса для нас не представляла, так как летела недалеко и неточно. Зато из снарядов можно было достать артиллерийский порох и подкинуть несколько тонких пороховых дисков в уличную печку, на которой готовила бабушка Вера. Пламя взвивалось до неба, но разрушений, к счастью, не было. Это было одним из самых любимых наших развлечений! Несмотря на очевидную опасность подобных игр, потери среди мальчишек были небольшие, из нашей компании только один подорвался на Мамаевом кургане.

Война еще была вокруг нас: в Волге лежали скелеты, нефтехранилища все еще горели. Мы разгребали развалины школы, доставали документы из карманов погибших солдат и сдавали учителю. Из особых найденных сокровищ помню великолепный штык-кинжал в ножнах и тавоте, фонарики с пружинной прицепкой, саперные лопатки и железные кресты. Впервые мы познакомились с дюралевой раскладушкой и бензиновой канистрой. Иногда удавалось найти неразграбленную продовольственную «бомбу» с немецким военным пайком. Мы удивлялись: зачем от такой жизни немцы сунулись к нам? После уральского голода это была роскошная жизнь: с американской тушенкой, яичным порошком и сгущенкой. Летом появились волжские арбузы, яблоки, греческие дыньки. Все это лежало кучами на полу: ешь, сколько влезет!