Чтение онлайн

Так вот мы с Жози бегали в оперетку, пили кофе с молоком в кафетерии рядом с театром, иногда позволяли себе пирожные, но чаще обходились пирожком с ливером за пять копеек. Пойти в кафетерий — тоже целый ритуал, к нему надо было подготовиться, скопить денег, сэкономив на школьных обедах. Весной мой папа брал нас в лес — он каждой год ездил за березовым соком. Папа подрезал кору берез надрезами «елочкой», подвязывал трехлитровые банки, и пока туда капал сок, мы с Жози ходили по мокрому еще лесу в поисках первых цветов. Жози присаживалась на какой-нибудь трухлявый пенек, доставала из кармана блокнот и что-то быстро в него записывала. Она писала стихи. Эта привычка — записывать мысли в блокнот — осталась у нее и по сей день, хотя стихов она давно не пишет. Вот из кого бы вышел настоящий писатель, но она, как и все мы, потратила свою жизнь на выживание, на борьбу за ребенка, за мужа, который все равно ее бросил, она разменялась на мелкую журналистскую работу, которую делала блестяще, но что такое журналистика, «утром в куплете, вечером в газете»? Мгновенная жизнь, моментальная смерть, неблагодарная суета!

Вместе со мной Жози поступила на журфак, хотя из-за своего рано появившегося заикания, с которым ни один врач так и не смог справиться, всячески противилась этому. Пошла со мной за компанию — ну, не в педагогический же ей было идти! На пятом курсе место великих артистов и певцов в ее сердце занял вполне реальный однокурсник Вовка, который сразу же заделал ей ребенка и благородно женился. Потом Вовка сильно привязался к Жози — а к ней невозможно не привязаться! — что, правда, не мешало ему изменять ей направо и налево.

Он ее все-таки бросил. В разгар митингов и перестроечных демонстраций в начале 90-х, Жози приехала в Москву, чтобы повеситься от тоски и печали. Вовка со своей новой кралей тоже жил где-то в Подмосковье. Жози хотела попрощаться с ним и непременно повеситься. Тем более, ее дочь уже выросла и уехала в Израиль, жить в принципе было не для кого. Но я предложила Жози альтернативный вариант — не вешаться, а попробовать зацепиться в Москве. Вскоре она так и сделала, а когда я перешла работать в «В-И», сразу же взяла ее к себе.

Никто лучше нее не мог придумывать письма! А ведь к этому времени почта практически перестала поступать, в газету писали только сумасшедшие или сильно перезрелые, но верные читатели. В блокноте Жози хранилось столько житейских историй, что она исправно и талантливо поставляла в каждый номер газеты замечательную «почту». Она стала получать хорошую зарплату, сделала ремонт в квартирке, которую выменяла в том самом Подмосковье, где обитал ее беспутный муж. Вовка, кстати, стал сначала захаживать, а потом все чаще оставаться у бывшей жены. В общем, личная жизнь Жози тоже наладилась, и приходящий Вовка устраивал ее даже больше, чем постоянно проживающий.

Удивительно, как легко и быстро Жози вписалась в трудный коллектив газеты. Ее сразу и безоговорочно полюбили как ровесники, так и молодые сотрудники редакции. Ну а в моем доме она давно стала членом семьи, и это не красивые слова — мама, во всяком случае, относится к ней совершенно по-матерински.

Вот вопрос — хорошо или плохо работать в одном коллективе с близкой подругой — подругой детства? Это что — та самая песочница, которую так гневно я обличала чуть раньше? Но за всю долгую журналистскую, а особенно редакторскую жизнь, это, пожалуй, единственный случай моего «кумовства». Жози, кстати, работала в хорошей газете и на хорошей зарплате, когда я перетянула ее к себе. Она и пошла-то неохотно, не могла просто мне отказать. Но я знала тогда — никто лучше не справится с письмами — этой священной коровой «Вич-инфо». А если еще вспомнить, сколько подруг я потеряла только потому, что не взяла их к себе на работу — и обида эта оказалась непрощаемой, то станет понятно, что перед вами очередная сумасшедшая, которая считает дело, которому служит, превыше всего на свете. Это я теперь понимаю — неправильно нас воспитывали, не те книжки давали читать, не тех кумиров пихали в наше сознание. Даже сейчас, когда я уже устроилась на работу и рассказываю о ней своим близким, те смотрят на меня с жалостью и просят об одном: не напрягайся! Что еще должно произойти, чтобы до меня дошло: надо уметь просто зарабатывать деньги. Без порывов и напрягов, без комсомольского задора и пресловутой искры в глазах. Сидеть и тихо отрабатывать тебе положенную зарплату. Потому что ни за порывы, ни за идеи, ни за инициативу никто никогда ничего не платит. В такой уж стране мы живем.

А третьего заместителя мне сосватал мой бывший главный редактор — именно от него я ушла в «В-И». Тот самый Александр Иванович, который в гневе налетел на моего нынешнего Хозяина и страшным голосом отчитал его за переманивание ценных сотрудников. Я на него не сердилась, — наоборот, он страшно поднял мой рейтинг в глазах Хозяина, и все эти его песни про «талантливую-расталантливую» шли, скорее всего, именно оттуда. После «Экспресс газеты», в которой мы счастливо вместе с ним работали, Александр Иванович недолго поработал в «Известиях», а потом, переругавшись со всеми, ушел в свободное плавание. Он — абсолютный лидер по характеру и работать в подчинении не мог. Вскоре он возглавил ежедневную газету, деньги на которую давал сам Чубайс, и эта газета очень многообещающе стартанула. Но у Чубайса, видно, не хватило средств или терпения, денежные мешки всегда хотят, чтобы вложенные средства окупились мгновенно, а газетный процесс — дело долгое и вдумчивое, не скоро приносит дивиденды — и газету закрыли. И вот через много лет после нашей размолвки он вдруг мне позвонил. Я даже поперхнулась — очень уважаю этого человека, и наша размолвка была для меня мучительной. Поверьте мне на слово, в журналистике, этой социальной проститутке, очень мало порядочных людей. Хватит пальцев одной руки, чтобы перечислить личностей с большой буквы, которые встретились мне в этой профессии. Так вот Александр Иванович Куприянов — один из них.

Хотя все наши взаимоотношения окрашены в курьезные краски. Познакомились мы в Англии, куда я приехала в командировку, а он тогда был собственным корреспондентом «Комсомолки» в Лондоне. Его милая жена Люся — ее я узнала гораздо позже — тогда уехала в Россию готовиться к свадьбе сына, и Саша — он тогда еще не был Ивановичем — скучал в своем туманном Альбионе один-оденешенек. «Ты представляешь, — первое, что сообщил он мне по телефону, — здесь совершенно не с кем выпить». Это был впечатляющий довод, и мы тут же решили встретиться. Я знала его заочно — мне, в то время сотруднику одного из приложений «Комсомолки», по долгу службы надлежало встретиться с собкором страны, в которую я приехала. Он знал меня по публикациям еще в «МК» и страшно обрадовался, что хоть кто-то прерывает его вынужденное одиночество на чужбине.

К тому времени Саша осваивал два труднейших дела — учил английский язык и учился водить праворульную машину. И то, и другое давалось ему тяжело — все стены в квартире были оклеены разноцветными листочками с английскими словами. Передвигался на машине он с такой скоростью, что его часто останавливал констебль и участливо спрашивал — ни случилось ли чего с господином водителем и не нужна ли его срочная медицинская помощь? Дело в том, что в Англии, как и везде в Европе, дороги позволяют ездить на огромных скоростях, и если водитель едет медленно, то для констебля это сигнал: за рулем либо больной, либо нетрезвый. Но Александр Иванович всегда оставался настоящим мужчиной — он мужественно боролся и с языком, и с машиной, и, в конце концов, их победил.

Конечно, нам было о чем поговорить! Но первым делом Саша распахнул бар в своей квартире в Найбридже и шикарным жестом вопросил: что будем пить? Ну, я-то принимаю алкоголь в очень ограниченном количестве, а Саша вспомнил детство золотое. Всю ночь мы выпивали, рано утром я с трудом уложила его спать, и хотя мне было постелено в соседней комнате, тихо вышла на улицу. В предрассветном тумане Лондон безлюден и очарователен, я до сих пор помню запах свежескошенной травки в Сант-Джеймс парке, который причудливым образом смешался со вкусом только что выпеченных булочек — их как раз в это время начинали вытаскивать из печек всех кондитерских города…

Кстати, Саша в Лондоне времени зря не терял. Когда он освоил язык уже настолько, что мог без труда читать «Дейли Миррор» и «Сан» — ему в голову пришла гениальная идея создать в российской журналистике желтую газету. И вернувшись из заграничной командировки, он создал первый в нашей стране таблоид «Экспресс-газету», которая успешно выходит до сих пор. Нужна или нет желтая пресса обществу, полезна она или вредна — это вопросы скорее риторические — бороться с тем, что уже существует и приносит немалые прибыли, бессмысленно.

Так вот позвонил Александр Иванович и попросил устроить на работу своего бывшего зама со странной двойной фамилией (потом мы его прозвали Корваланом). Мать Корвалана родом из Южной Америки, отец — русский. Таких браков случилось в Москве немало с появлением Университета дружбы народов.

Александр Иванович позвонил вовремя: мне как раз нужен был зам. И, как мне напевал в уши Костылин, хорошо бы не из рядов издательского дома Вич-инфо. Этот серый кардинал продолжал как бы незаметно курировать газету и меня лично — то ли по просьбе Хозяина, то ли по собственной инициативе. Он часто поднимался ко мне в кабинет, сидел, пил кофе, курил одну за другой, рассказывал про охоту и рыбалку и так, между прочим, давал мне советы: «Коллектив надо менять. Ищи людей». И что-то еще в том же роде. Я, послушная дурочка, звонила журналистам разных изданий, которых читала сама и чьему творчеству симпатизировала. Первой была Ира Зайчик из «Каравана историй». Она мне назвала зарплату, которую ей платили в журнале — и больше вопросов я ей даже не задавала, она получала примерно столько, сколько и я, главный редактор. Другие, уже с гораздо меньшими зарплатами, про «Вич-инфо» и слышать не хотели: им казалось унизительным и беспринципным идти в такую неприличную газету. Но лично я ничего унизительного в этом не видела — я уже была сильно привязана к «В-И», отдала ему много сил, и, что скрывать, здесь платили достойные зарплаты. Потом Стас Садальский долго мне этим колол глаза, и, выпив рюмку, любил произнести в компании тост: «Вот она, — актерский жест в мою сторону, — классный журналист, но продалась богатенькой желтой газете за большие деньги». Как будто он никогда не продавался и не снимался в дерьмовых фильмах.