Моя Чалдонка
Шрифт:
— Ребята! — Собственный голос показался Анне Никитичне глухим, деревянным. — Сегодня вы сорвали урок ботаники. Пуртов нагрубил Лариону Андреевичу, и он был вынужден уйти из класса. Вывели себя нехорошо, и это огорчает и меня и всех учителей. Мы хотели вынести благодарность за работу в подсобном, а теперь… а теперь как же? За что вас благодарить? Почти все вы пионеры, — продолжала учительница, — а пионер честен и правдив. Мы хотим знать правду: зачем Любушкин принес голубя в класс? И Пуртов объяснит: зачем ему нужно было приносить в школу кинжал?
Наступило молчание. Лицо Кайдалова было сумрачным.
Антонина Дмитриевна била себя свистком по руке. Мария Максимовна сидела на стуле, низко опустив голову. «Спит, что ли?» — неприязненно подумала Анна Никитична.
Пятиклассники молчали.
Тоня порывисто встала:
— Ребята… Алексею Яковлевичу вы всегда говорили правду. Всегда. Я знаю. А сейчас, сейчас, когда он воюет за нас с вами… неужели вы?.. Эх, вы!..
И снова стало тихо.
Ерема Любушкин, шумно вздохнув, тяжело поднялся с места. Непривычно было видеть его открытое, веселое лицо таким смятенным.
— Я… я… — Он скосил глаза на Пуртова. — Я принес голубя.
— Зачем? — спросила учительница.
Ерема снова громко вздохнул и замолчал, переминаясь с ноги на ногу.
«Сейчас выдаст, — думал Дима. — Скажет, что я просил, — объясняй тогда! Знал бы, не связывался!»
— Зачем? — повторила вопрос Анна Никитична.
— Так просто… — пробормотал наконец Ерема.
Володя, переводивший взгляд с Еремы на Диму, не выдержал:
— Пусть Пуртов скажет! На других нечего отыгрываться!
«Ладно, Сухоребрий, — прочитал он во взгляде Пуртова, — попадешься мне!»
— Ну и что! Ну и попросил, чтобы принес… Я не знал, что вылетит.
— Они в следующий раз ворону притащат, — проворчал Кайдалов. — Что мне с ней делать? Срисовывать, что ли?
«Эх, — подумал Отмахов, — не догадались! Соврали бы, что хотели голубя срисовать!»
— Разве хорошо так, Ерема? — сказала Анна Никитична. — Виноват, сорвал урок и улыбаешься? Разве это смешно?
— Нет, — ответил Ерема, покраснев. — Я не хотел. Я не знал, что улыбаюсь. Честное пионерское, не знал.
— У него рот сам растягивается, как рогатка, — вдруг сказала Лиза Родионова.
Все снова рассмеялись.
Казалось, у каждого становилось легче на душе. Вот все прояснится, и все будет хорошо.
— Теперь нам Пуртов расскажет про кинжал, — сказала учительница. — Зачем принесли в школу? Где взяли?
«Выручай, Свист!»
Дима взглянул на Веню. Тот ответил ему взглядом мученика и жалобно шмыгнул носом. Потом встал и заморгал глазами, словно готовясь разреветься.
— Это я принес… — залепетал он. — Это не Дима, это я…
— Вот как? — удивилась учительница. — Где же ты его достал?
— Из дому… Это дядин кинжал. На охоту ходить.
— Зачем же ты его принес? Охотиться… в школе?
Вот это самый трудный вопрос. Все перемены они, Дима и Веня, совещались — то за дровами, то за глухой стеной юннатской теплицы, то за углом столярки — и не могли придумать никакой зацепки. Как объяснить, зачем принесли кинжал? Не могли же они сказать правду и загубить свой план!
Веня часто заморгал глазами, еще раз шмыгнул полги, набрал полную грудь воздуха и выпалил:
— А мы… я принес срисовать!
Дима чуть не привскочил на месте: «Вот это придумал! Вот это Свист!»
А Веня, уже сам захваченный своим вымыслом, быстро говорил:
— А то все кубики и кубики! Только один раз кувшин был. А я подумал: хорошо бы кинжал… А если кинжал, — ему пришла в голову новая мысль, и он загорелся, — да еще голубь, это как на настоящей картине…
— Разве ты знал про голубя? — прищурившись, перебила Анна Никитична. — Кинжал у вас отобрали на уроке арифметики, а голубь вылетел на уроке ботаники. Что же, вы думали кинжал на моем урюке срисовать?
— Придумал здорово, — шепнул Ерема Володе, — только вот заврется и словят.
Но Веня отличался тем, что всегда верил собственным выдумкам.
— Анна Никитична! — Он приложил руку к груди. — Я вытащил его только на одну минутку, только на одну: «Как, — спрашиваю Диму, — красивый кинжал?» Он говорит: «Красивый». «Давай, говорю, предложим Лариону Андреевичу, чтоб срисовать всем классом». И Дима опять же говорит: «Он с насечкой, кинжал, красиво будет». А я говорю: «В перемену подойду к Лариону Андреевичу и спрошу, можно или нельзя». Только мы это самое решили, а тут вы подошли…
Веня искоса посмотрел на Диму: вот, мол, все смеешься, а выручать-то мне приходится.
Анна Никитична с досадой дернула шнурок белой украинской блузки. «Вот хитрец, вот лисичка, — думала она. — Как же поймать тебя?» — «Лови, лови!» — встретила она лукавый взгляд Марии Максимовны. Старая учительница выпрямилась, сонное выражение исчезло с ее лица.
Анна Никитична понимала, что ни одному слову Отмахова класс не верит. Все были восхищены его находчивостью. А Володя Сухоребрий, наморщив лоб и весь повернувшись к Отмахову, смотрел ему в лицо.
— Вы верите ему, ребята? — спросила Анна Никитична. — Он правду говорит?
— Ну уж и правду, — ответила Нина. — Известный бухала. Сейчас вот и придумал.
— Честное пионерское!.. — опять плачущим голосом заговорил Веня.
— Ты же не пионер! — сказала Антонина Дмитриевна.
— Ну и что ж, что не пионер! Слово-то можно дать!
Этот маленький Отмахов просто обезоруживал.
Анна Никитична обвела глазами класс. Володя Сухоребрий посмотрел на нее долгим взглядам и поднял руку.
— Говори, Володя.
— А почему ты на воскреснике побоялся мне сказать, что кинжал принесешь?
— А у нас разговора не было.
— Как же не было! Что же ты отпираешься? Дима просил принести, а ты обещал.
— А ты слыхал, что он кинжал просил? Слыхал? — Плачущие нотки исчезли в Венином голосе. Нет, ты окажи!
— Ты сказал мне, что обещал принести какую-то «штуку».
— Ну и что? Ну и сказал: «штука». Перо я обещал, вот что! Покажи, Дима, перо… А кинжал принес срисовать. И не ври, Володя! Сам-то, сам-то вон с какой железякой ходит! Ногу мне всю расцарапал, а других хаешь!