Чтение онлайн

Было бесконечно мучительно. Я себя изничтожила отсутствием вокруг хоть чего-нибудь хорошего. Было так мутно, что первоначальная причина расстройства начала забываться. Я ехала в метро, и казалось, меня нет, я растворяюсь в своей болезни. Ни единого напоминания о жизни. Все это продумано, пережито и забыто. Записывать это сейчас тоскливо.

Успокаивалась и снова проваливалась в омут грусти. Но постоянная печаль – стала частичкой меня. Жить с этим грузом – тяжело.

Он и не предполагает, как сделал мне больно своим (вольно или невольно?) подчеркнутым равнодушием. Но пусть. И не дай ему Бог узнать.

Наверное, легко любить, зная, что любовь эта обречена быть только платонической, невзаимной, неравной. Легко любить, не претендуя на ответ, благоговейно прислушиваясь к каждому слову, храня в памяти малейшую улыбку и мимолетный взгляд, будучи уверенной, что любовь эта никогда не воплотится в счастье двоих.

А как все до смешного банально: студентка и красивый старый преподаватель. Величественный, седовласый человек, с такой же красивой, как и он сам, судьбой. Я люблю Вас. Простите.

24. 11. Мама уехала в Казань. Так странно мы живем. Непонятно где. По самочувствию вроде все больше здесь, в Москве, все сильнее связь с этим городом. А по прописке – там, в провинциальном городке.

3 недели до сессии. Безмятежность обреченного человека. Просто паралич. Не в силах сдвинуть свои мозги с мертвой точки.

Получила письмо от Гали. Солнышко мое, как она меня понимает.

25.11. Тяжесть душевная от огромности свободного времени. Извожу его без счета не на «дела». А расплата приближается. За все грехи мои тяжкие. Пусто-то как, Господи! Бесконечно, «за предел тоски». И снова совсем одна. И хочу остаться одной. Это лучше для всех. Обречена. «Еще не все разрешено…». А где выход?

Впечатление от концерта камерной музыки в ЦДК перебил Джеф. Надо же было судьбе вывести меня из дома на этот концерт, чтобы так все неспроста (во-первых, концерт отличный, прекрасно провела время, купила книгу О. Ивинской о Пастернаке, влюбилась в чудесного режиссера Мишу Адамовича), (во-вторых, когда шла с концерта по Тверской, едва заметно улыбнулась засмотревшемуся на меня иностранцу, около «Интуриста» он меня догнал, познакомились). Ему около 40, из Австралии, в Москве по своим коммерческим делам на 3 недели, снимает квартиру недалеко от «Пекина». Наш диалог – просто очарование. Он – на плохом русском, я – на плохом английском. Но больше все же на английском. Пошли на Красную площадь. Потом долго думали, где можно посидеть и выпить, наконец, он меня повел в валютный бар в том здании, где гостиница «Москва». Взял по рислингу, и с полчаса мы там сидели. Своеобразная публика в этом баре. Жлобовские рожи парней и элегантные юные джентльмены новой формации. Иностранцев, мне показалось, не так уж много. С нами за одним столиком сидели мужчина и женщина, говорили попеременно на английском и французском, но он также неплохо по-русски умеет, хоть и с акцентом. Очень они мне понравились. Милые такие люди. Я веду себя осторожно, телефон не дала.

Ну, надо же. Ведь не хотела из дома сегодня выбираться. Но будто что-то толкало. Чистейшая импровизация. Так что с Джефом? Он, по-видимому, достаточно обеспечен. У него фирма в Сиднее. Небольшая, но, думается, не бедная. Одет хорошо, как все деловые иностранцы, впрочем. Что еще? Ах, деньги. Дал понять, что не обидит, если буду с ним встречаться. Вот такой расклад. Противно.

Боже мой, а ведь главным событием дня считала концерт, шла и думала, как много разного напишу, сколько впечатлений и настроений, и все пропало. Уже не могу настроиться на ту волну. До чего мелкая. Джеф «забил» настрой музыкально-созерцательный. К тому же я выпила бокал рислинга. Нет, не опьянела, но несколько оживилась. И умиротворенно-артистического состояния с оттенком грусти, и поэзии, и мудрости, и главное, – души, уже нет.

Устала. Да, не помешало бы нескольких сотен долларов. Но смешно, какая из меня путана, если даже со своим парнем не способна на что-то решиться.

Джеф как Джеф. Джеф им и останется. Уедет на Рождество в Сидней. Судьба мне снова напоминает, что мой английский – хуже некуда. Нужно исправляться. А то не получается свободы общения.

Концерт сегодняшний – последний в фестивале «Московская осень». 6 авторов. Каждый мне понравился по-своему. Или удивил, или заставил наслаждаться классикой интонаций (Меерович), лирически-трогательным и отчасти трагическим ритмом (Воронцов). Впрочем, у всех много новаций. Я, зациклившись на литературных жанрах, совсем не слежу за развитием музыки. И представить не могла, что столько можно еще придумать, так по-новому использовать уже знакомые инструменты и так безумно смело и парадоксально соединять их звучания, создавать новые мелодии, ритмы, аккомпанементы. Все строится на оригинальных, непривычных созвучиях. И не музыка даже, а какое-то странное тревожное асимметричное кружево нот, капель, мыльных пузырей (Гагнидзе). Я была просто в восторге. Такая шиза в таком консервативном виде искусства. Ему, кстати, хлопали больше всех. Настоящий успех. Его музыка шокировала, смешила, поднимала вверх, выматывала душу и жила, осуществлялась настроением тихой радости. Хоть музыкой в обычном понимании то, что делает Гагнидзе, назвать трудно. Но потрясение сильнейшее. И в конце музыканты, отложив инструменты, достали из карманов флакончики и давай пускать мыльные пузыри. Незабываемо. Я так рада была, что попала на этот концерт. Остальное – завтра.

26.11. Становлюсь другой, разочарованной и разуверившейся в жизни. Ничего не радует по-настоящему. И даже не странно уже. Со всего маху – в студень депрессии.

На что я годна? Согревает сердце воспоминание о вчерашнем концерте. Дирижер ансамбля солистов Моск. акад. симф. оркестра Миша Адамович – великолепен. Красавец-мужчина в безукоризненно сидящем фраке. Белизна воротничка и манжет оттеняет смуглую шоколадного отлива кожу. Также золото часов на красивой, холеной даже руке, когда он взмахивает ею, меня просто с ума сводит. Черные густые волосы, черные черносливовые глаза, приятнейшая из улыбок. Его человеческое обаяние неотделимо от творческой индивидуальности. Смотреть, как он дирижирует, – наслаждение. Прекрасный ансамбль. Я купалась в чистых хрустальных и одновременно мягких звуках «Элегии» Воронцова, полностью отключалась от действительности и плыла, плыла в какие-то неведомые дали, где нет искушений (в том числе и иностранцами), душевных мучений и недоброжелателей, где воцарилось творчество. И пусть это не будет идеальным миром, но как же хочется остаться там хоть ненадолго. Может быть, я не искушена в вопросах музыки, но мне бесконечно понравилась «Элегия». Больше остальных. И мне было странно видеть довольно вялый прием у публики этой композиции. Большим успехом пользовались сюрные выпадки Гагнидзе. Мне его «Музыка для всех № 3» тоже очень понравилась, очень. Я понимаю, что это не чисто внешние, эпатирующие, на первый взгляд, новации. Это настоящее новое. Прорыв в жанре. Свое, не зашторенное традиционностью видение музыки. Но меня удивляет, когда зрители желают новаций для новаций. Поразить может только новое. Может, профессионалы судят иначе, но мне так близка нежная тревожная музыка. Лиричная и трагическая одновременно. Начитавшись греческих трагедий, я слышала в чистом звучании струнных пение и рыдания Эринний, видела, как хороводят в воздухе их тени. Надвигаются, сгущаются сумерки душ, но легкая походка весны заглушает их зыбкие беспокойные голоса, торжествует. Я чувствовала эту музыку красками поэтических образов. Акварельные разводы майского утра, когда просыпаются птицы. И все сливается в моем сознании в единственно существующую картину жизни, где звуки, ритмы, краски и жесты неразделимы. То не представимое, но живущее в моих мечтах искусство, где все это соединено в одно огромное понятие и чувство. И мир может не только представить, но и увидеть, услышать, насладиться небывалой, прекраснейшей «музыкой сфер».

Если я буду себя успокаивать тем, что для моей особой судьбы не должно быть случайных людей и поступков, то все полетит к чертям. Проживу жизнь, ничего и никого не дождавшись, и буду жалеть о несостоявшемся, что сама же оттолкнула. Но если не хочу, что делать со своей тонко и остро чувствующей интуицией. Не хочу делать откровенно нежелаемых поступков не столько потому, что беспокоюсь за чистоту судьбы, а поскольку не хочу, просто отталкивает. Даже Славка, как это ни грустно. И дело не только в комплексах, а в нем самом тоже.

Ощущаю себя закрытой на множество замков в саму себя своими же нелепыми странностями. И вырваться не способна. Конечно, остается ждать чего-то, каких-то поворотов жизни, принца. А если все это лишь миражи? Если жду несуществующего, хочу невозможного и разговоры о предопределенности – удобная философия лентяйства и бездари? Меня мучают пустота и неглубина жизни. Меня терзают мои запросы, требования чего-то большего. Боже мой, как меня измучили эти противоречия.

Заниматься науками – разучилась, уйти с головой в личную жизнь тоже не способна, продвигаться в профессиональной сфере – не хватает смелости. И выходит, куда ни посмотри – нет меня. А эта невоплощенность, хоть во что-то, убивает, выматывает до остатка. Неудовлетворение собой сжигает внутренние силы. И будто живу вхолостую. Вроде живу, а где хоть на немножко состоялось? Да, пишу, но мне уже мало «вариться» в себе, этого никто не слышит. И от этого бесконечно больно. Не способна на решительные поступки. Слабая. Слабая. Трусиха и нытик. Теперь занимаюсь самоуничтожением. С такими настроениями меня надолго не хватит. Уже не первый месяц твержу о готовой в любой момент разразиться грозе. Я сама зову ее, подгоняю даже. Сколько раз казалось: вот начинается, первые живительные капли надежды. А всего лишь ложная тревога. С балкона предчувствий вылили грязную воду неисполненных начинаний. Последнее время мне все чаще тошно наедине с собой. С одной стороны, я даже хочу этого, пытаюсь что-то решить разобраться. Но бегу, бегу куда угодно: в уличную толпу, перестуки вагона метро, концерты, спектакли, туда, где можно раствориться хоть ненадолго в разном: музыке, разговорах, мыслях о своей внешности. Но все это проходит, и снова убийственная пустота и тоска по свету. Жить не хочется. Не думала никогда, что буду так разочаровываться. Так бездонно. До самоотрицания. Может быть, только дневники меня спасают. Копание в своих мерзостях. Во мне много всякого. Я умею оттолкнуть плохое и заняться собой (по мелочам). Но когда это плохое поселилось во мне, присутствует постоянно… Иногда засыпает, и создается видимость его ухода. Я на время оживаю. Но вот снова «очухалось», и все, как раньше.

Звонила Галочка, отсюда скачок настроения вверх. Как же она понимает меня, золотая моя. Чудесная. Ее шеф, не сказав ей, сократил мою подборку, т. к. считал, что это уже было издано книгой и всего лишь перепечатка. Как Галя сказала, он и предположить не мог, что это писала живая девочка и что в их газете возможен такой дебют. Приятно и прощаю ему за эти сокращения. Галя же написала хорошее предисловие к моим стихам.

27.11. Г. сказал, что я «раскололась» и буду читать работу. Еще на прошлом занятии, в понедельник, сказал, когда меня не было. Сегодня же я не принесла ее, просто не думала, что пойду на его занятие, не собиралась. Но так уж сложилось. А. читала рецензию на «Ромео и Джульетту» (театр на Юго-Западе). С первых же строчек я поняла, что все правильно, я не ошиблась в своих оценках ее. Все в этой работе есть: и легкость пера, и настроение, и отклик на игру актеров. Мастерство даже в подаче материала и лаконичность. Нет одного – личности автора. С общепринятых позиций восприятия эта вещь настолько совершенна, что просто нечего сказать, и поэтому начинаешь отыскивать какие-то претензии, чтобы откликнуться хоть как-то. Вот можно добавить о режиссерской позиции, об одном из актеров. Вот и в этом месте смягчить переход. Все это ничего не значащие мелочи. После прослушивания этой работы остается пустота. Она не несет в себе ничего, кроме того, что написано на этих листочках. Она не самоценна. Дело даже не в оценке спектакля, а во внутреннем достоинстве, самодостаточности мысли и чувства и их гармонии. А. умеет сформулировать свои мысли, но она не способна разглядеть в событии или явлении глубину, она «плавает» на поверхности смыслов, не в силах просто проникнуть за пределы действительности. Говорю – просто – но, конечно же, понимаю, что это не так. Как минимум нужен талант. Увы, это редкость. Всем нашим, и мэтрам в том числе, понравилось. Я не принимала участия в обсуждении, хотя, как мне показалось, Г. было бы интересно узнать мое мнение, но фальшивить не хотелось, критиковать тоже. В конце концов, это тоже творчество, а я уважаю любое его проявление. Другое дело, что опять же, нет ощущения масштаба. Действительно, хорошо, мастерски сколоченная работа. Мы об этом говорили с Ирой К., когда ехали из универа. Я рада, что она понимает так же. Странно, писать не умеет, а чувствует очень точно. Славная девочка.

Г. попросил А. перепечатать на машинке для него. Поможет где-нибудь напечатать? Мне так странно было себя чувствовать в окружении сыплющих похвалы этой штамповке. Да как же этот уровень называть единственно существующим!? Многим так понравилось, что меня вновь грызут сомнения: как решиться в эту грубую (судя по вкусам) толпу произнести мою хрупкую леди. Она же погибнет от ее неосторожных прикосновений.

Но как же, как же так? Г. сказал, что это настолько замечательно, что Аню уже ничему не нужно учить, она пишет безукоризненно. Правильно, а разве кого-то другого можно учить? Разве дару научишь? Он или есть, или нет. Все однозначно.