Чтение онлайн

Проехав всю Лиговку, на площади Восстания он решил выйти из трамвая, чтобы пересесть на другой, но путь ему перерезала огромная толпа пленных. Он хотел выбраться из случайной западни дворами, но что-то удержало его, что-то непонятное и странное. Соломон обернулся, ему показалось, что кто-то рассматривает его затылок, но нет, люди стоят и молча смотрят на движущуюся огромную гусеницу. Соломон посмотрел наверх, и там все нормально: улыбчивое солнце, небо синее, кое-где облака, кудрявые и с завитушками. Мир улыбался Соломону, и он улыбнулся ему в ответ. Именно эту улыбку Соломона почувствовала Ханна, стоя на парапете тротуара на противоположной стороне проспекта. Толпа пленных немцев медленно брела по главной магистрали города. Соломон остановился, чтобы пропустить шеренгу, он смотрел на движущуюся колонну, но это было нечто иное, нежели обывательское любопытство. Соломон не винил этих людей за свои беды. Это из-за них он лишился семьи и ноги, но никто не сможет отнять у него Ханну, пока он жив. Люди часто не ведают, что творят. Разве можно их за это винить? Так думал Соломон, не подозревая, что рядом через улицу стоит его Ханна. Они чувствовали друг друга всегда, во время долгой разлуки они почти не расставались, оба знали, что они живы и здоровы, что на ногах, и что их любовь не умерла. Так могут чувствовать друг друга люди, способные любить. Кто не испытал любви, тот никогда не поверит, как муж с женой, насильно разлученные еще в начале финской войны, умудрились найти друг друга в огромной толпе. Наверное, по запаху.

Ханна смотрела на бредущих людей в странных головных уборах с козырьками и не понимала, кто эти люди, зачем они идут и куда, откуда пришли, и почему она стоит и смотрит на них, но никого не видит? И вдруг ей почудилась мучительная улыбка Соломона. Так улыбаются люди, изнемогающие под бременем нечеловеческой боли. Никогда раньше она не видела на его лице подобной улыбки. Она угадала и узнала его в толпе. Соломон и Ханна стояли по разные стороны проспекта – и оба ощущали притяжение, их тянуло друг к другу, словно магнитом. Она бросилась в толпу пленных. Ее останавливали, кричали на нее, конвоиры пытались скрутить ей руки, но она пробивалась сквозь густую человеческую стену, чтобы выбраться на другую сторону проспекта. Соломон увидел Ханну первым, а она почувствовала его присутствие. Они соприкоснулись взглядами и застыли, не веря, что видят друг друга. Стоило лишь протянуть руки, чтобы обняться, но они стояли и не двигались. А жизнь продолжалась. Позади уныло тянулась скорбная процессия. Жители города молча разглядывали пленных. В их глазах не было ненависти. Никто не бросал камни в поверженных солдат. Люди рассматривали бывших врагов, как животных в зоопарке. Молча и с любопытством. Соломон тоже молчал. Он внимательно смотрел на Ханну. Она не изменилась. Такая же молодая и свежая, словно они не расставались все эти страшные годы. Они не подошли друг к другу, пока колонна оборванных людей вместе с конвоирами не растаяла в жарком городском воздухе. Толпа разошлась. Город сразу опустел. На проспекте остались двое. Они были одни в городе. Больше никого. Только Соломон и Ханна. Люди попрятались от солнца в домах: слишком жаркий день, ни тенечка, ни ветерка. Соломон все смотрел на жену и боялся подойти к ней, вдруг она ему снится? Первой заговорила Ханна: «Соломон, это я!». И он бросился к ней, прихватывая костылем пустую культю, Соломон не хотел выглядеть перед женой жалким инвалидом.

В тот день Соломон Сырец не доехал до «Гиганта», ему не до того было, а потом он забыл о городских слухах и сплетнях. Сначала они никак не могли наговориться. В ту ночь долго не спалось. Ханна рассказывала, как жила в далекой эвакуации, там она работала на заводе, а Яков крутился тут же, в цеху, среди металлических стружек. Страшно было оставлять ребенка в чужом холодном доме. Соломон молчал. Не мог же он рассказывать Ханне о том, как на его глазах разорвало на куски целый взвод. Все думают – это была война. Нет, это была всего лишь простая мясорубка. Но жена ничего не должна знать об этом. А Ханна ни о чем не спрашивала – видимо, догадывалась, что творилось в душе мужа. В Ленинграде летом бывает по ночам невыносимо душно, но они не обращали внимания на духоту и комаров. Ведь впереди у них была целая жизнь.

– Дом построю, большой дом, – бормотал Соломон, обнимая Ханну.

За две войны он изголодался по женской ласке. А Ханна все смеялась и вздыхала: неужели она снова с мужем в одной кровати. Они лежат голова к голове, рука к руке, как предписано Всевышним.

– Бог даст – построишь, – шептала Ханна, немножко путаясь в словах.

В мыслях она молилась, а вслух разговаривала с мужем.

– Сына мне сберегла, – благодарил Соломон, прислушиваясь к дыханию Якова.

Мальчик спал недалеко от родителей, комнатка небольшая, но тихая и светлая. Летом в ней душно, зато зимой тепло. Но это ведь временное пристанище. Если есть семья, будет и дом.

– Встанем на ноги, подожди немного, – бормотал Соломон, обнимая жену. – Веришь мне?

– Верю, Соломон, верю, – шептала Ханна, продолжая молиться в душе.

Она улыбалась, вспоминая прошлые невзгоды. Было трудно и страшно, но она всегда знала, что увидится с мужем еще на этом свете. Никогда в ней не было сомнений. Она все время верила в Соломона. И вдруг они сблизились. Это произошло внезапно, они обнялись и ощутили, что стали единым организмом, все части тел стали общими, на двоих, словно Ханна поделилась своей ногой с мужем. И Соломон ощутил, как боль ушла. Она еще будет приходить, но уже никогда не будет выматывать душу и сердце, боль будет другой – более житейской, более привычной и терпимой. Муж и жена не знали, что в эту ночь они зачали другого сына. А Сырец уже знал, что скоро родится. Он был готов к тому, что в семье его не ждут. Но он очень хотел жить.

Ханна неторопливо помешивала деревянным половником густое варево в глубоком чане. Корм для коров на вечер был готов, теперь нужно снять тяжелую посудину с плиты и поставить ближе к двери – там прохладнее, быстрее остынет. Ханна искоса взглянула на Соломона: он сидел в углу, погруженный в свое занятие. Муж чинил кожаные подколенники – ему часто приходилось работать на коленях, поэтому повязки быстро изнашивались. Ханна поднатужилась, сняла готовый корм с плиты, и, тихонько вздыхая, боясь ненароком привлечь внимание мужа, с трудом дотащила круглый чан до двери. Маленький Володя ползал тут же, на него не обращали внимания. Ребенок под шумок подполз к теплому неустойчивому предмету, толкнул его, посмотрел, как качается. Покачал головой и засмеялся, затем принюхался. Пахнет вкусно – Ханна собирала на ферме разные травы и заваривала в корм для коров, чтобы молоко было вкусным и полезным.

– Яков, – крикнула в форточку Ханна, подзывая старшего сына, – пора обедать.

Яков играл во дворе. Услышав окрик матери, поспешно ринулся на зов, он всегда был послушным сыном. Мальчик стремительно распахнул дверь, толкнул чан, тот накренился – и в это время Володя Сырец влетел в кипяток с травами. Он летел, как комета, головой вперед. Ханна закричала и бросилась спасать сына, а Соломон отшвырнул шитье и поспешно поковылял на улицу. Нужно было срочно искать подводу. Сварившийся Сырец захлебывался истошным криком, на той же ноте ему вторила Ханна. Соседи всполошились, услышав неистовое двухголосье, а когда узнали, что за беда случилась, дружно бросились на помощь Соломону. Вскоре к дому подъехал милицейский «воронок». В послевоенное время милиция часто помогала населению. Только что закончилась война, народ повсеместно бедствовал, а тут ребенок в кипяток попал – пока подвода соберется, парень скончается. Лошадь еще запрячь нужно, а время дорого. Так первой машиной в жизни Сырца оказался дежурный милицейский транспорт. Сноровистый «воронок» резво примчался в больницу имени Раухфуса. В приемном покое находились дежурный врач и женщина-педиатр в окружении медсестер и санитарок. Когда развернули суровое полотенце, в которое впопыхах завернули Сырца, то вместо ребенка увидели дико орущий кусок фиолетового мяса, облепленный клочьями тонкой кожицы. Медперсонал обмер от ужаса, сначала все хором ахнули, потом охнули и снова замерли. «Не жилец!» – бесстрастно констатировала женщина-педиатр, остальные предусмотрительно промолчали. В суматохе забыли отругать нерадивых родителей. Бедного малыша увезли в реанимацию. В то время врачи лечили умением, не надеясь на дорогостоящую аппаратуру, они спасали пациентов своим профессиональным мастерством, а зачастую и сердцем. Сырца выходили вопреки диагнозу женщины-педиатра. Сердобольный доктор усердно ухаживал за ошпаренным ребенком, а когда Сырец ожил, доктор ласково шлепнул его по спинке и негромко произнес: «Живучий, жиденыш!». Младенца еще долго держали в больнице, раздумывая, стоит ли отдавать его родителям, не внушающим доверия, но девать Сырца было некуда, в стране и без него много сирот развелось. Весной Ханна забрала сына из больницы.

С приездом жены жизнь Соломона изменилась. Пока семья скиталась в эвакуации, он работал на кладбище из чувства долга, и все ждал, все надеялся на скорую встречу с женой и сыном, а тяжелой работой убивал время. Так ему легче было переносить мучительную боль. Жена привнесла смысл в тупое и монотонное существование. Соломон тесал гранит, вдыхая едкую пыль, и ему вновь как когда-то на фронте, наяву грезился вишневый сад. Цветущий, розовый, благоухающий сад рисовался в его воображении, а Ханна сидела под деревом и нянчила маленького Якова. Соломон откладывал каждую копейку, экономил на всем, чтобы уже будущей весной выкупить часть дома, в котором они снимали маленькую комнатку. Александровская ферма сплошь и рядом была застроена ветхими деревянными домишками, и лишь некоторые из них выделялись на общем фоне своей добротностью и основательностью. Именно такой дом задумал приобрести Соломон. Крепкий и надежный дом, чтобы как крепость, на века, на внуков хватило. Но с покупкой дома пришлось повременить – слишком дорога собственность в черте города. Три жизни надо было потратить, чтобы приобрести недвижимость в Ленинграде.

Инвалиду нелегко живется на свете, но Соломон Сырец не жаловался на судьбу, даже мысленно, даже самому себе, ведь он добровольно выбрал пыльную и тяжелую профессию. Она была не по плечу ему, но, стискивая зубы, он тащил гранитные камни вместе с костылями. И не проклинал судьбу. Соломон хотел быть богатым и счастливым, но ему пришлось собирать свое счастье по частям, по кирпичику, по копеечке. Часто ему становилось невмоготу, тогда он ложился на кладбищенскую землю и просил Всевышнего, чтобы тот избавил его от невыносимой муки. И Ханна приходила ему на помощь. Она понимала мужа без слов. Они прожили совместную жизнь почти без языка. Жена Соломона не знала идиш, а он с трудом говорил по-русски, но они привыкли обходиться без длинных диалогов. Вполне возможно, именно это обстоятельство скрепило их союз. Однажды она почувствовала в себе новую жизнь. Ханна знала, что Соломону будет в тягость новый ребенок. Ему хватало одного Якова – он смог полюбить только одного сына, его сердце не было рассчитано на другого, он боялся, что его жизни не хватит, чтобы обеспечить большую семью. Соломон Сырец был инвалидом. Каждый день он считал для себя последним, но наступало новое утро, и Соломон снова шел на кладбище. Оно стало его вторым домом. Там он прятал свою боль от жены.

А она думала только о том, чтобы ему было хорошо на этом свете, поэтому побоялась сказать мужу о своей беременности. Ханна попыталась тайком от мужа избавиться от ребенка. В те времена аборты приравнивались к тяжкому преступлению. Стране нужны были солдаты. За тайное прекращение беременности следовало уголовное наказание, но послевоенные женщины шли на любые хитрости, чтобы скрыть от властей нечаянное материнство. Неподалеку в маленьком худом домишке обитала странная женщина, фронтовичка, в мирное время ставшая акушеркой. Она прошла всю войну, была санитаркой на фронте, на своих костлявых плечах вынесла с боевых полей великое множество раненых мужчин, а после войны занялась тайным врачеванием, но много денег со страждущих не брала, видимо, боялась, что сдадут властям. Осчастливленные женщины втайне от мужей и сожителей в знак благодарности приносили ей немудреное пропитание. Она довольствовалась этим. Но в случае с Сырцом акушерское ремесло не сработало: Ханна знала, что ребенок продолжает жить в ней после криминальных манипуляций акушерки, он рос и развивался, как ни в чем не бывало, словно стремился доказать матери свое право на жизнь. Соломон догадывался, что в семье грядет прибавление, но он не мог воспрепятствовать появлению ребенка. Не имел права. На все воля Божья. Жизнь везде пробьет себе дорогу. Позже Соломон простил сына, а на исходе жизни – и полюбил. Но это произошло через много лет. Целую жизнь потратит Сырец, чтобы завоевать любовь отца. Но была ли это жизнь, или всего лишь вырванные годы из жизни – никому не дано понять.

Новорожденного назвали Володей. Поначалу он всем мешал, ведь к нему не готовились, его не ждали, он был случайным. Ребенка старались не замечать. Ханна не хотела обидеть мужа своей любовью к сыну. Она не смогла его полюбить, как любила старшего. Ребенок не был брошенным, но не стал центром семьи, как часто становятся «младшенькие». Он рос в семье, но как-то в стороне от всех. Казалось, сама судьба была настроена против него.

В то время в Александровской ферме многие держали скотину, а фасон всему поселку задавали две заядлые молочницы – Дрониха и Коваленчиха. Каким-то образом предприимчивым женщинам удалось сохранить коров в голодное время, они успешно промышляли в блокаду, обменивая парное молоко на золото и картины обреченных на смерть горожан. После войны они слыли самыми богатыми женщинами во всей округе. Если не сказать больше – во всем городе. Соломон купил у Дронихи двух телят и вырастил из них коров. Яков часто болел, ему требовалось полноценное питание, но Ханна тайком от мужа раздавала молоко бедным. Голодных после войны было много. Соломон видел, как жена уносит молоко из дома, но не препятствовал ей – он знал, что это не Ханна, это ее душа просит помогать людям. А с душой не поспоришь. С соседями жили дружно, часто выручая друг друга в житейских делах. Рождение нежданного сына не изменило течение жизни, все шло своим чередом. Незаметно в семье появился достаток. Сначала Соломон выкупил одну часть дома, затем вторую. Исполнилась его заветная мечта. У Ханны и детей наконец был собственный домик. Но счастье в семье длилось недолго. Вскоре наступил шестьдесят первый год. Однажды рабочую окраину посетил сам Никита Сергеевич Хрущев. Он приехал «в центр рабочего движения», на Обуховский завод, ведь именно с этого места начиналась революция. Хрущев решил создать на месте Александровской фермы фантастический город-сад. Вместо трущоб вырастет коммунистический рай. Заброшенная рабочая окраина превратится в золотую долину. Мы построим для людей благодатный край и назовем его Город Солнца. Примерно с такой речью выступил перед народом вождь, стоя на фанерной трибуне, наспех сколоченной местными властями, а внизу толпились люди – они слушали вождя, забыв обо всем на свете, ведь каждому хочется пожить при коммунизме. Хотя бы малую толику жизни. Окольными путями к Хрущеву пробралась старуха-акушерка – каким-то образом она обошла строгую охрану и пожаловалась вождю на неудавшуюся жизнь: дескать, домик совсем прохудился, фанерная крыша течет, а помощи от властей нет. Никакого уважения к фронтовикам. Хрущев выслушал старушку и одним взмахом правительственной руки решил проблему рабочей слободки. Ее не стало в одно мгновение. По мановению Хрущевской руки на месте старых ветхих домишек выросли аккуратные коробочки панельных пятиэтажек. Старая акушерка переселилась в квартирку-шкатулку со всеми удобствами и совмещенным санузлом. У Соломона отобрали дом и коров, сад и пристройки разрушили, ровно за один день разровняв землю из-под сада бульдозерами. Будто заветного дома и не было никогда. А взамен выдали ордер на квартиру в хрущевском домике. Так нелепо закончилась мечта Соломона. По велению вождя он снова стал бедным и нищим евреем. Больше всего Соломону было жаль коров. Вырубленный сад он старался не вспоминать, а райские кущи и вишневые лепестки напрочь выбросил из памяти. Жители поселка радовались, ведь они успели пожить почти что при коммунизме. При всеобщем счастье одной семье нельзя горевать, это было чревато последствиями, возможно, даже уголовными. И семья Сырцов смирилась, приняв внешне вполне благостный вид.