Чтение онлайн

Я помню, как спустя несколько лет Алекс готовился к своей бар-мицве, а я записывала на камеру его чтение стихов из еврейской Библии – Торы, которые ему предстояло зачитать на церемонии вслух. Неудивительно, что на той же самой кассете записано, как восьмилетняя Эми практикует свою воображаемую речь. Если Алексу действительно нужно было произнести речь, то Эми просто старалась от него не отставать, хотя ей не надо было готовиться ни к какой церемонии. У меня все еще есть эта запись. Помимо съемок с ее дней рождения, это единственная имеющаяся у меня кассета с ее детским голосом.

Даже тогда Эми редко подолгу молчала. Ее было слышно раньше, чем становилось видно. Она не приходила в гости – она врывалась в гости. Я часто водила ее к Ричарду, чтобы она поиграла с его сыном Майклом, который был младше Эми на четыре месяца. Именно там она получила свое первое прозвище – Ураган Эми. Не успела дверь открыться – она тут как тут. Словно огромный вращающийся вихрь, Эми металась из комнаты в комнату, всегда чем-то занятая, полная энергии и мозолящая глаза.

Я тогда тоже была энергичной. Я работала вплоть до появления Алекса и Эми. Мне нравилось трудиться и зарабатывать собственные деньги. Так было с шестнадцати лет, когда я ушла из школы. Но мне нравилось быть и мамой. Я была поглощена невероятной энергетикой моей дочки, и мне нравилось помогать своим детям искать собственные пути в их юных жизнях. Если подумать, то я поставила перед собой невыполнимую задачу – стать идеальной матерью, потому что моя мама была не такой. Именно это я хотела исправить в отношениях со своими детьми.

Моя бабушка Дебора, еврейская эмигрантка из Восточной Европы, ушла от своего мужа и приехала в Лондон из Ньюкасла без гроша в кармане и с тремя дочерьми. Моя мама, Эстер Ричман, была младшей дочерью. Хоть я и родилась в Бруклине, Нью-Йорк, мы вернулись в Хакни в Восточном Лондоне, когда мне было всего полтора года. Со временем мы проделали традиционный еврейский путь от муниципального жилья Восточного Лондона до Сток-Ньюингтона. Все это было еще до того, как мы с Митчеллом поженились и осели в Саутгейте. Мою семью нельзя было назвать богатой. Испокон веков женщины в моей семье выглядели одинаково – ходила шутка, что мы были настолько бедны, что могли позволить себе только одно лицо. Но на столе обязательно была еда.

Мой папа Эдди, который работал женским портным, был для меня авторитетом. Несмотря на то что после смерти своего отца он и два его брата росли в Норвудском еврейском приюте, папа был спокойным, нежным и добрым человеком. Все любили Эдди. Но у него была трудная жизнь. Он не только провел всю юность в детдоме, но и прошел страшную антисемитскую школу во время службы в армии. Из-за этого еще до нашего рождения он отказался от семейной фамилии Стайнберг и взял новую – Ситон. Ситон, как оказалось, это маленький прибрежный городок на восточном побережье Девона – место, куда Эдди ездил, будучи подростком, и с которым у него были связаны приятные воспоминания.

Несмотря на трудности, отец не падал духом и много работал. Когда он умер за полгода до рождения Эми, мой двоюродный брат Мартин поделился воспоминаниями: они называли моего папу «тетушкой Эдди», потому что ему удавалось совмещать роли и дяди, и заботливой тети. В свои последние годы он поставил себя во главу семейства. Я навсегда запомню стены в его доме, которые он называл своим «залом славы». Там висели фотографии его родителей и братьев, детей и внуков. Каждый раз, когда в нашей семье кто-то рождался, он вешал на стену очередное фото. «У меня нет любимчиков, – однажды сказал он. – Я вас всех одинаково ненавижу».

Таким был мой отец, символ стабильности в нашей жизни. Моя мама Эстер, с другой стороны, не могла спокойно жить. Она была неугомонной и взбалмошной женщиной, вечно искавшей что-то «получше». Это и задержало моих родителей в Нью-Йорке на целых восемь лет. Мама услышала о какой-то большой местной семье и вообразила, что именно в Нью-Йорке мы найдем свое счастье. Но ее ждало разочарование. Папе удалось найти только низкооплачиваемую работу, на что моя мать не рассчитывала, и очень скоро мы вернулись в Лондон.

Отец Эстер скоропостижно скончался, когда ей было 13 лет. Это наверняка ее травмировало. Даже родив собственных детей, она не повзрослела. Нам с моим старшим братом Брайаном пришлось воспитывать младшую сестру Дебру, которая младше меня на семь лет.

Моя мама бросила отца за день до моей свадьбы. Мне был 21 год. Я выглядела свежей, держала в руках букет и была одета в прекрасное белое свадебное платье, которое арендовала в свадебном салоне «У Лоснеров». Но мамы не было под хупой (свадебная арка. – Прим. авт.), чтобы помочь мне. Тогда я вздохнула с облегчением – если ее не было, значит, она не могла испортить этот важный день. У моей матери была ужасная привычка делать себя центром внимания. Но глубоко внутри я мечтала о матери, с которой у меня были бы теплые отношения. Я видела, как отец старался держаться молодцом, и это разбивало мне сердце. Я приняла решение: когда обзаведусь детьми, дам им все, чего не дала мне моя мать. Я вкладывала много энергии в то, чтобы Алекс и Эми чувствовали мою любовь – проводила с ними время, поддерживала их во всех начинаниях.

Пока я старалась держать дома дисциплину, семья Митчелла, конечно же, позволяла Эми вытворять все, что ей заблагорассудится. В отличие от моей семьи, нравы Уайнхаусов были куда свободнее. Они были более шумными, но зато нескучными. Жизнь забросила меня в их семью, и они мне сразу же понравились: их открытость отзывалась в моей бунтарской душе. Алекс и Эми были единственными внуками в семье Митча. Эми, будучи младшенькой, привлекала много внимания его мамы, Синтии, и ее сестры-близняшки Лорны. До такой степени, что ее дерзкое поведение терпели и даже одобряли, а непослушность снисходительно пропускали мимо глаз.

Если ты становился семьей Синтии, то оставался ею навсегда. Однако привыкла она ко мне не сразу. Нас с Митчеллом подростками познакомил мой двоюродный брат Мартин, но у нас не было отношений вплоть до 1974-го, пока мы вновь не столкнулись на вечеринке. Митчелл прорвался сквозь толпу и пригласил меня на танец. Забавно, ведь я знала, что если станцую с ним, то мы начнем встречаться, а если откажу, то отношениям не бывать. Я согласилась, и тогда мы стали парой. Мы были странной парочкой, если честно. Мне было 19, а он был старше на четыре года. Мое хипповское платье и шапка «бини» не сочетались с шикарными костюмами Митчелла. Но мы были вместе. Никто об этом не знал. У Митча была репутация дебошира. Мне казалось, все скажут: «Ты что, свихнулась?» Поэтому я решила держать отношения в тайне.

Поначалу Синтия здоровалась со мной, называя именем бывшей Митча: «Привет, Шерон». «Мама, это Дженис», – поправлял он ее сквозь сжатые зубы. «Прости, милая», – отвечала она. Но совсем скоро мы с Синтией стали очень дружны. Такими мы и оставались до конца. Я нежно звала ее Синти, и, несмотря на то что она была главой куда более безбашенной семьи, чем Ситоны, она была моей опорой, помогала мне в делах и эмоционально поддерживала многие годы. По сути, она стала моей второй мамой.

У Синтии был очень сильный, яркий характер. Она очень часто носила яркие красные принты, синие и зеленые тени и красила ногти. До того как выйти за отца Митчелла, Алека, она встречалась с джазовой легендой Ронни Скоттом. Синтия любила музыку и развлечения, а также увлекалась оккультизмом и духовными практиками. С ранних лет Эми хотела быть похожей на бабушку, которая казалась ей самой гламурной и невероятной.

Если на свете и был человек, которого Эми боялась, то это была Синтия. Она была из тех женщин, которым палец в рот не клади. Ее желания – закон. Если она что-то не одобряла, это было видно. Алекс вспоминает, как ее возмутило, что он не поздоровался с ней, перешагнув порог ее квартиры, когда ему было восемь лет. Он сделал это не специально, по упущению, но Синтия приняла все близко к сердцу. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, она наверняка отчитывает Эми. «Видишь! Я говорила тебе, что так и случится!» Могу даже представить ее голос.