Чтение онлайн

Через пару недель после моего приезда в Ереван мы уже ужинали с главным рамкаваром Рубеном Мирзаханяном и его милой женой Анечкой в принадлежавшем кому-то из членов партии ресторане «Цовак» («Морской»), расположенном на берегу Ереванского моря, которое, будучи искусственным водохранилищем, остается иногда и без воды. Рубену было тогда тридцать три года. Он считает себя армянином, хотя мама у него русская. Спокойный, думающий, очень уравновешенный, приятный в общении человек. Ани на него похожа. Оба блестяще говорят по-русски. Рубен – историк по образованию, кандидатом наук стал в двадцать четыре года, а с 1990-го он – декан факультета культуры Армянского пединститута. Свою партию называет партией реформ без революций и насилия, без митингов и забастовок, без столкновений с законной властью. В дашнаках рамкавары видели скорее противников, чем союзников, но от диалога с ними, как и с правительством, не уклонялись. На президентских выборах 1996 года снова поддержали Левона Тер-Петросяна.

Рубен познакомил меня со всей фракцией рамкаваров в Верховном Совете, собрав депутатов в том же «Човаке». Был март, но холода еще не отступили, и все сидели за столом в пальто и теплых куртках. Среди пришедших прямо с заседания парламента, где не хватило всего двух голосов, чтобы ограничить власть президента, были – секретарь Президиума Верховного Совета Вараздат Авоян, тогдашний председатель фракции Виген Хачатрян (в 1994 году вышел из партии вместе с группой других бывших функционеров-коммунистов), главный редактор газеты «Азг» («Нация»), декан юридического факультета ЕрГУ, директор АО«Армрыба» и многие другие видные люди армянского истеблишмента. В Москве Верховный Совет только что ратифицировал договор о статусе российских войск в Армении, и я призвал рамкаваров последовать примеру российских депутатов. К моему призыву участники встречи отнеслись благоприятно. Забегая вперед, скажу: партия и фракция рамкаваров довольно последовательно проводили линию на ратификацию и не их вина, что это дело затянулось и завершилось не так, как следовало бы. Но об этом – особый разговор.

Мне часто приходилось встречаться с Рубеном Карленовичем Мирзаханяном. Беседы с ним носили глубокий, серьезный характер и помогали мне лучше разбираться в обстановке и наблюдать перипетии внутриполитической борьбы, которая разворачивалась вокруг президентской власти, конституционной реформы и очевидных провалов политики АОД, ударявших по престижу демократической, казалось бы, власти, постепенно сползавшей к тоталитарным методам управления страной и подавления инакомыслящих.

Постоянной темой наших бесед был Карабах. Из разговоров не только с рамкаварами, но и с представителями других партий, особенно дашнаками, можно было сделать вполне определенный вывод: правительству, если оно по каким-то причинам даст слабину в защите братьев-карабахцев, не дадут сойти с рельсов внимательно следящие за ним оппозиционные партии, для которых освобождение Карабаха от турецко-азерского господства – дело кровное, дело чести, дело жизни и смерти.

В июле 1993 года Рубен меня обрадовал: начались консультации рамкаваров с дашнаками, начался диалог президента Левона Тер-Петросяна с основными силами оппозиции. Люди говорили: важно, чтобы он, наконец, понял, что надо быть общенациональным президентом, а не аодовским. Я соглашался с этой, абсолютно правильной, на мой взгляд, идеей, поскольку собственными ушами слышал однажды, как, беседуя с российскими депутатами, Левон Акопович демонстрировал свое нежелание быть «отцом нации» – это его выражение. Отцом не отцом, а главой государства своей нации президент быть обязан, какая бы политическая сила ни выдвинула его на политическую арену; к сожалению, и этот диалог у Тер-Петросяна тогда не получился, как не получился с интеллигенцией. Не исключаю, – эта мысль пришла ко мне сейчас, через несколько лет после тех встреч и бесед в Ереване, – не исключаю, что президенту мешали стать общенациональным лидером мафиозные силы, которые сложились рядом и даже внутри АОД, ведь в Ереване ни для кого не было секретом, что торговля бензином, хлебом, табаком контролируется криминальными элементами, так или иначе связанными с некоторыми бонзами АОД, захватившими ключевые посты в государственном аппарате, которые позволяли брать взятки и выводить из-под удара юстиции воров и убийц. Эти элементы были кровно заинтересованы в сохранении политической монополии именно этой, своей партии, что исключало допуск во власть чужаков, будь-то рамкавары с их конструктивной оппозицией или радикальные дашнаки. Поэтому и в 1995-1996 годах АОД и поддерживающие его силы пошли на все, дабы сохранить власть в своих руках. И сохранили, наплевав на протесты международных наблюдателей, не говоря уже о самой армянской оппозиции.

Эта мысль пришла мне сейчас, но, как видно из моих дневниковых записей, кое-что знал я уже тогда. Или догадывался. Друзей у меня в Ереване было немало. Да и пресса выдавала на гора массу компромата, состоявшего не из одних только фальшивок. И народ на митингах и просто на улице и в общественных местах не молчал, поливая ушатами помоев свое начальство и особенно министра внутренних дел Вано Сирадегяна. И не его одного. Да вот только данные из конфиренций в Москву передавать стало опасно, ибо наша российская государственность превратилась в дрянное решето, через которое просачивалась доверительная информация, выдавая виновным тех, кто их выводил на чистую воду. Не сразу, но постепенно я начал видеть и в Армении у власти не только порядочных людей, но и шкурников, которым наплевать на государственные интересы. А кто в Москве? Кому все это скажешь? – спрашивал я себя в феврале 1994 года. И, не находя ответа, старался не подводить людей, которые живописали мне нравы мадридского, пардон, ереванского двора.

6 ноября 1992 года я прилетел в Ереван, и после выходных дней, 9 ноября, нанес свой первый официальный визит и.о. министра иностранных дел Арману Киракосяну: незадолго до этого Рафи Ованисян был удален в отставку за свои слишком радикальные взгляды по карабахскому вопросу, которые не устраивали президента, надеявшегося на компромисс с Азербайджаном.

У Киракосяна в кабинете сидели Арман Навасардян, второй заммининдел, кадровый дипломат, проработавший всю жизнь в системе МИД СССР, руководитель службы связей с посольствами Эдик Ходжоян, с которым я был знаком по Парижу, где он работал в группе науки и техники нашего посольства, и мой старый друг Ашот Мелик-Шахназаров, вышедший в отставку в Москве и отдавший себя в распоряжение МИД Армении, а также Александр Ашотович Татевосян, первый руководитель управления по делам СНГ МИД Армении, с которым мы общались на первых порах особенно часто. Мы обсудили кое-какие вопросы, связанные с устройством посольства, но в основном говорили о положении в Армении, вернее, армянские коллеги просвещали меня на этот предмет.

Арман Киракосян обратил особое внимание на перебои со снабжением населения хлебом. И высказал надежду на помощь России. Свыше тридцати процентов армян видят главного союзника в России, которая стоит среди зарубежных партнеров Армении на первом месте. Нужно закреплять эти настроения и расширять круг друзей России, образ которой пострадал после Сумгаита и других армянских погромов и депортаций. В Азербайджане бесчинствовали азербайджанцы, особенно старался Народный фронт Эльчибея, но Москва смотрела на эти безобразия и преступления сквозь пальцы вплоть до августа 1991 года, а поскольку союзная власть ассоциировалась на местах с Россией, она-то и оказалась мишенью для критики, когда советский центр приказал долго жить. Скажу сразу, призыв Киракосяна был услышан и через два года, как я уже отмечал, число армян, ориентирующихся на Россию, достигло 75 процентов. Этим могу гордиться и я, первый посол России в Армении.

Но тогда об этом можно было только мечтать. Договор о дружбе, подписанный президентами в декабре 1991 года, повис в воздухе. С Азербайджаном Россия заключила почти идентичный договор, и армянские депутаты задавались вопросом: какой смысл в союзнических отношениях с Россией, если заклятый враг имеет такие же, хотя косо смотрит в сторону СНГ и видит подлинного своего союзника в родственной ему Турции?

Из конкретных вопросов, кроме поставок хлеба, Киракосян упомянул необходимость восстановления Мецаморской АЭС, замороженной решением Политбюро ЦК КПСС после Спитакского землетрясения.

На следующий день в конференц-зале МИДа состоялась моя встреча с журналистами. Отвечал на вопросы около сорока корреспондентов местной и иностранной печати. Акоп Асатрян дал подробное и довольно точное изложение моих высказываний в утренней передаче радио «Свобода». А говорил я примерно следующее.

Внешняя политика России – в стадии формирования. Над ее концепцией работает МИД. Закавказью придается важное значение. Армения – одна из первых стран ближнего зарубежья, с которой Россия вступила в межгосударственные переговоры и уже заключила два десятка соглашений. Присутствие российских войск здесь – фактор стабильности. Необходимо добиваться снятия блокады. По Карабаху у России нет готовых формул. Она – за поиск решений самими участниками конфликта и готова посредничать в поиске компромисса мирным политическим путем, которому нет разумной альтернативы.

Корреспондент «Вестей» спросил в лоб: «Видите ли вы в Армении стратегического союзника России?» Я сдипломатничал: «Союзника – да. В создании СНГ, в развитии двусторонних связей, в обеспечении мирных условий жизни для Закавказья. А слово «стратегия» лучше не будем употреблять, оно войной попахивает».

Был и вопрос о НАТО. Я сказал: «Нет Варшавского пакта – не нужна и НАТО, эта организация работает не на интересы народов и стран, а на чиновников и военных».

После обеда посетил Бабкена Араркцяна. Обсуждали предстоявший визит российских парламентариев. Председатель Верховного Совета говорил о росте цен, о перебоях с хлебом, электричеством, теплом. Его заместитель Ара Саакян выехал срочно в Гюмри, где вчера рабочие громили горсовет. Я об этом уже слышал от Леонида Лазаревича Полонского, депутата Верховного Совета Армении, гендиректора «Армуралсибстроя», последней российской строительной организации, остававшейся в зоне Спитакского землетрясения, все другие давно сбежали. И не только российские. Украинские, казахстанские и прочие тоже.

Каждая новая встреча дополняла все новые мрачные краски в безотрадную картину обстановки в Армении и на ее границах, где продолжались наземные стычки с азерабайджанцами и бомбежки с воздуха. 4-я армия оставила Азербайджану сотню самолетов и несколько летчиков-наемников. Они бомбили Степанакерт и приграничные армянские населенные пункты. Один из них, Кафан в Зангезуре, что между Азербайджаном и Нахичеваном, страдал регулярно от обстрелов с той стороны. Связь всей этой области с Ереваном усложнилась. Иранская граница тоже практически закрылась из-за того, что понтонный мост через Аракс был вечно не в порядке.