Чтение онлайн

Вечером, приехав домой и увидев в холодильнике латку с куриными лапками и сгинувший сгнивший салат (дали слабину кусочки, просели кружочки), зачем-то представить, что таким же разложенным на составляющие (все гниет по кусочкам, отдельно), разложившимся запахом несет от ее тела — аминь.

Стеклянная банка с салатом стоит в холодильнике.

Стекло прозрачное, чистое — а внутри видна гниль.

Замурованы котлеты в фольгу.

Расчлененные усталыми желтыми пальцами помятые помидоры, прогорклые, с горькой кожицей огурцы — чтобы внутри недосягаемой далекой квартиры дочура (страшно, надо ехать за мост), а внутри дочки внучка питались и поправлялись. «Питание — это и есть воспитание» — провозглашала она.

— Что тебе приготовить, родная?

Если прочтет эти строчки — умрет.

* * *

В поисках минералки Ирена глянула в холодильник, но там ничего не было кроме останков будто бы обмазанной салом голубоватой индейки, которую сготовила мать.

Принялась открывать шкафчики над плитой один за другим. Распахнула дверцу — и с верхней полки вдруг отрыгнуло гладкое, бесшерстное существо. Она закричала, а потом покатилась со смеха. Это был силиконовый рак.

Принеся его, мать несколько раз ему нажимала на спинку, и он пронзительно и долго пищал. В тот материнский визит, только Ирена успела выйти из детской комнаты в туалет, как рак, подвешенный за веревочку, уже болтал ногами под потолком, чуть повыше картины с итальянскими Альпами. Когда свекровь убралась восвояси, муж Ирены снял рака и отправил его на перевоспитание в кухонный шкаф.

В прошлый раз, когда мать Ирены привезла говорящего голыша, муж содрогнулся.

Ирена сказала:

— У нее целая коллекция там. Помнишь тех больших в коридоре… сидят вокруг чайного домика с игрушечным рыбаком и настоящими ракушками… или аэропортовских в нарядных национальных костюмах и в окружении шотландских, длинноволосых собак…

— Передай ей — все, что угодно, хоть медвежат. Но не голышей.

— А что, у тебя что-то связано с ними?

Муж объяснил:

— В юности меня впечатлил один фильм. Там был убийца-маньяк. Его мысли режиссер — тоже не совсем нормальный психически, знаешь, такой всклокоченный Клаус Кински итальянских кровей — выразил с помощью куклы. Зритель видит на экране мертвое тело в крови и руку убийцы. А вместо лица ненормального показывается этот голыш.

— А я тоже смотрела, — сказала Ирена. — Там еще кукла говорила вместо маньяка. Рублеными короткими фразами будто ребенок. И голос запредельный, писклявый такой. Помнишь, про берущего уроки пения официанта-певца, которого потом в ванне найдут. «Этот человек слишком любопытен. Он мне не нравится. Кто это? На нем голубая рубашка. Он так убого одет. Мне кажется, он что-то замыслил. Я беспокоюсь. Мне плохо. Почему у него такой странный вид? Я заболел. Пора его наказать».

— Стоп! Баста! — закричал муж. — У меня та сцена опять перед глазами стоит!

Ирена вскрыла одну из навязанных матерью пластмассовых мисочек.

Запах вырвался из затхлой пластмассы и полетел к потолку.

Сразу выбросить продуктовые подношения она не могла (жалко было такую нелепую мать), и посему со временем они сопревали и принимались выпирать, вспучась, из влажных коробок: проседали креветки, кровавела свекла, мед залеплял полки липкими лужами, изумрудные снежинки разрастались на хлебе и что-то густое, коричневое начинало течь из салата с яйцом.

…Эти бледно-зеленые, подгнившие кружочки кольраби (нар е зала, чтобы дочь без промедления клала в рот витамины), имбирный корень, котлеты либо вымоченные в молоке кусочки морковки — как будто ее такое схожее с моим тело. Не могу взять в рот ни куска.

А ведь когда-то — когда мне было семь лет — и мы отправлялись в поход за грибами (болоньевая куртка, складные ножи, стоящие носами к порогу резиновые сапоги и сухие, девственно белые, еще не пропитанные влажным грибным духом корзинки) — я любила обыкновенные яйца, которые она варила вкрутую для меня и моей младшей, еще не подозревающей о своем бесплодье, сестры.

Любила выращенные родителями в парнике твердые, колючие огурцы.

Зеленые как яблоки, мелкие как ягоды, помидоры (те, которые через двадцать пять лет вызовут рвотный инстинкт).

А также смуглую, облитую, как загаром, соусом курицу, которую она, набивая цену своим кулинарным рецептам (и заставляя наши рецепторы трепетать), называла «цыплятами табака».

Работая над статьей ко Дню Матери и подхлестывая воспоминаниями чувство пьянящей вины, Ирена строчила:

«Отчего я на нее затаила обиду? Оттого ли что, сама не умея одеваться по моде, она, придирчиво оглядывая меня по утрам и одергивая на мне сарафан (я вырывалась), спрашивала: „ну почему на тебе все так отвратно сидит?“ Оттого ли что, беспокоясь, все ли дает своим детям, без стука заходила в подростковую, подозрительно притихшую келью с тарелкой, полной еды? Оттого ли что, неуверенно чувствуя себя „на глазах всего света“, запрещала нам приглашать в гости друзей? Что ругала отца, когда он, засунув вихрастую, витающую в облаках голову в холодильник, съедал приготовленный мне — из всего самого дефицитного — „оздоровительный“ бутерброд? Что отправляла его на болото за продрогшей брусникой и клюквой, так что зимой семья могла пить питательный сок? Оттого ли, что всегда была мнительной, чувствительной, злоязыкой, не позволявшей себе слишком близко приближаться к собственным детям — но из-за каких-то собственных, глубоко запрятанных, нанесенных в детстве или юности ран, а не потому, что была холодна».

Заказать

севиче такое

севиче сякое

ах ты сявка такая ну и дочь у меня

розовое и желтое, перченое, некипяченое,

принесенное многажды в многоэтажном шалашике и уложенное в четыре ряда, одно над другим.

Испанскую паэллу

чудо-пиалу, в которой плавает рыба-пила

глубокую тарелку с оранжевым соусом, в котором плещутся гады морские на аппетитной мели

сестра сообщает со знанием дела: когда я им звонила, мать лежала пластом

ах это веселие на костях —

съесть все с хохотом, с хрустом, с размахом, не прекращая безумного пира безо всякой вины!

Мать с нетерпением ждала рождения внучки.

На восьмом месяце Ирена пригласила ее на бэби-душ. [4]

— А кто еще будет? — вопрошает нервически мать. Неужели всех родичей позвала? Рассчитываешь небось на наследство? Кому нужен этот пир во время чумы?

— Так я и тебе приглашенье послала, — не сдается Ирена. Мать высказывается категорично и резко:

— Поеду я в эту клоаку! В это гадючье гнездо!

Но в трубке молчание, ее слова оставлены без ответа, и она тревожно, просительно говорит:

— Алло! Алло! — чтобы удостовериться в том, что ее мессидж услышан — а потом продолжает зычно и громко, как будто обращается в невидимый зал:

— Кому нужны эти буйные, бурные сборища? Угробишь ребенка, еще не родив! Для чего наприглашала сорок пять человек?

Ирена, спустив курок, разражается убийственной очередью:

— Ну не вдвоем же как вы с отцом — чураясь всего — в квартире сидеть! Притворяясь, что дома никого нет даже когда звонит почтальон! Сама видела, как вы крадучись подходите к двери, глядите в глазок, а потом убедившись, что ничего опасного за дверьми нет, продолжаете заниматься своими делами. А он там стоит!

— Ну и гадина ты, — мать говорит и после выразительной выпуклой паузы опять встревоженно спрашивает:

— Дочура, ты где, ты слышишь меня?

За несколько дней до бэби-отдушины она позвонила: