Чтение онлайн

Вчера умерла Мэрилин Монро. Половина отдыхающих не знает, кто это, или делает вид, что не знает. Безумно жаль ее, такую молодую, такую красивую. Как я рыдала над Niagara! Смотрела трижды и все три раза рыдала. А как смеялась, когда смотрела Comment 'epouser un millionnaire! [130] Захотелось побыть одной. Просидела в парке до ужина, сестра уже начала беспокоиться и собиралась идти меня искать.

Режиссер Григорий Львович – крайне обаятельный человек. Сестра с ним очень любезна. «Это потому что мы с вами не работали вместе», – шутит он. Г.Л. очень высокого мнения о Мейерхольде. Я попала в неловкое положение – думала, что Мейерхольд еврей, а он оказался немцем.

Мне кажется, что я никогда не любила своего мужа так, как в последний год его жизни, когда он болел. Любила по-особенному остро, потому что знала, что дни его сочтены. Не знала, сколько ему осталось, но знала, что очень мало, никак не больше года. Я держалась героем, не подавала вида, что знаю правду, внушала ему, что еще немного, и он встанет на ноги и вернется к прежней жизни. Обсуждала с ним планы на будущее, следила за тем, чтобы никто из медсестер не проговорился случайно. Он верил мне. Или он тоже притворялся, потому что не хотел меня расстраивать? От него всего можно было ожидать, он был такой замкнутый. Человек в доспехах, которые не снимаются никогда. Были дни, когда жизнь с ним казалась мне мучением, едва ли не пыткой, но лишь после его смерти я в полной мере осознала, как счастлива была я в своем супружестве. Пока не утратишь, не поймешь… Так страшно терять близких! Не могу представить (боюсь!), что будет со мной, если я останусь одна, без сестры. Я сразу же умру, сердце мое разорвется от горя и страха.

Игра в лото мне совершенно непонятна. На мой взгляд, она ужасно скучна. Один достает бочонки из мешка, все остальные ждут нужных цифр. В сравнении с этим развлечением даже 'ecart'e [131] кажется увлекательной игрой. Меня уже несколько раз приглашали «полотошничать», но я отказываюсь. Это тот случай, когда le jeu n’en vaut pas la chandelle [132] .

Йорцайт отца. Где-то сказано, что не следует слишком скорбеть об умерших, что тот, кто скорбит слишком сильно, на самом деле скорбит о другом. Никогда не понимала смысла этого утверждения. Пусть кто-то скажет, что я скорблю не об отце, а о том, что ни один другой мужчина не любил меня так, как он. Пусть так, но разве это не скорбь об отце моем? Пусть кто-то скажет, что я скорблю по тому, что нет больше моей опоры в тяжелые дни. Пусть так, но разве это не тоже скорбь об отце? К сожалению, к огромному моему сожалению, потерь в моей жизни было много, но в дневнике я отмечаю только день памяти отца. Прежде всего, потому что не было для меня большей утраты (прости, мамочка, но отца я всегда любила сильнее) и потому что не хочу превращать мой дневник в поминальную книгу. Молюсь за всех. Помню обо всех. Надеюсь, что и меня будут помнить. Дети и память, это то, что остается от нас.

Неожиданно полюбила Достоевского, который всегда казался мне занудливым и претенциозным. Прочла «Идиота», взялась за «Преступление и наказание». Сестра от Достоевского не в восторге, говорит, что он очень «вязкий». Вкусы у нас никогда не совпадали, разве что отчасти. Так даже интереснее, можно о чем-то поспорить, скрасить вечернюю скуку. Если не покажут интересной картины (а это случается не чаще двух раз в неделю), то вечерами здесь скучновато.

– Куда катится мир? Куда? В какие тартарары? Дожили – глухонемые учат меня декламации! – возмущается сестра. – Это надо же, не полениться написать письмо на шести листах, для того чтобы объяснить мне, как мне надо играть мои роли!

– Кто написал? – спрашиваю я, наблюдая за тем, как старательно она рвет письмо в мелкие клочки.

– Какой-то знаток, – сестра заканчивает рвать письмо и принимается за конверт. – Я даже имени его запоминать не стала. Вот ему! Вот!

Обрывки бумаги горкой складываются в пепельнице и торжественно поджигаются. Сестра принюхивается и изображает восхищение:

– Какой запах! Как хорошо пахнет сгоревшая глупость! Теперь я знаю, что говорить нашим бездарям! Я стану начинать так, как начал свое письмо этот клоун. В искусстве я не разбираюсь, но, как зритель с тридцатилетнем стажем, хочу вам сказать…

– Но клоун же артист! – недоумеваю я. – Как он может не разбираться в искусстве. В какой-то мере…

– Ах! Мы так и не сходили с тобой в цирк! – спохватывается сестра и тут же говорит: – Ну и хорошо, что не сходили, иначе бы ты опозорила меня там при всем честном цирковом народе! Запомни, дорогуша, что клоунов в цирке нет, все клоуны находятся за его пределами. А артист, который веселит народ в паузах между выступлениями, называется «ковёрным». За «клоуна» в цирке можно и по физиономии схлопотать.

В цирк мне что-то не хочется. Я бы с удовольствием сходила бы на какое-нибудь веселое revue [133] , но здесь такого, кажется, нет. Есть оперетта, в которой я уже побывала. Помню, в какой восторг пришла я в юности от несравненной Виктории Кавецкой, красавицы с голосом как серебряный колокольчик. Сестра тоже помнит Кавецкую, говорит, что та эмигрировала в Польшу и где-то там «затерялась». Как может затеряться такой талант? Не понимаю. Впрочем, здешние газеты не склонны писать об оперных и опереточных певицах. За все время, пока я здесь, я ни разу не встретила в газетах ни единой, даже малюсенькой, заметки о R'egine Crespin или Juliette Gr'eco, но не менее пятидесяти раз читала о Maurice Thorez, о котором, живя во Франции, ни разу не читала и не слышала. Другая страна, другие герои.

Накричала на сестру из-за пустяка. Не стоило вести себя так. Остыла. Попросила прощения. Сестра накричала на меня. Qui s'excuse s'accuse [134] . Почему мы не можем жить спокойно. Живут же некоторые душа в душу. Как П.Л. уживалась с сестрой? Не могу понять. Впрочем, с П.Л. сестра вела себя иначе. П.Л. была для нее больше, чем другом и покровительницей. Но я же не чужой человек! Почему же со мной она так себя ведет! Я тоже хороша, не без этого. Во всем виновата кипучая фельдмановская кровь. Ой! Ай! – и мы снова поссорились.

Вчера был день рождения сестры. Она сказала: «хуже нет, чем праздновать день рождения в понедельник». Отец не любил, если чей-то день рождения выпадал на субботу. Суббота была предназначена для Бога. Все семейные праздники с суббот переносились на воскресенья или же отмечались поздно вечером, после того, как суббота заканчивалась [135] . Но сегодня понедельник, а не суббота, да и вообще здесь соблюдать субботы не принято. Во всяком случае, в кругу наших знакомых суббот никто не соблюдает. Не исключено, что к этому привела борьба государства с религией, хотя не могу понять, что плохого в религии, которая учит людей делать добро и не делать зла. Но моя голова слишком глупа для таких умных вопросов. Понедельник – не понедельник, а люди приходят поздравить. Близкие друзья, знакомые, чуть ли не половина театральной труппы… Квартира наша не рассчитана на подобное многолюдье, но ничего, как-то обходимся. Гости входят в положение, стараются надолго не задерживаться. Как-то в Марокко мне довелось видеть большой прием в арабском доме, когда по случаю рождения первого внука было устроено угощение для огромного количества людей. Все проходило очень организованно, со слаженностью, совершенно нехарактерной для тех мест. Люди собирались у ворот в небольшие группы, дожидались, пока выйдет предыдущая группа, заходили, проводили внутри минут двадцать и выходили. Когда все гости ушли, я рассказала об этом сестре.

– Ты хочешь, чтобы здесь было как в мавзолее? – рассмеялась она и продолжила не своим, а каким-то казенным голосом: – Бесконечным потоком люди идут к народной артистке Раневской, чтобы поздравить эту старую клячу с тем, что она стала еще на год старше…

– Пусть все старые клячи будут такими, как ты! – говорю я. – Посмотрим, что тогда станет с молодыми!

– С молодыми ничего нового не случится, – усмехается сестра. – Они тоже станут старыми. Знаешь, мне нравится индусская вера. Они верят в переселение душ, которое зависит от того, как человек проживает свою жизнь. Не повезло в этой жизни, так повезет в следующей, главное, не падать духом и не делать зла! Вот будь я индуской, на что бы я могла рассчитывать в следующей жизни? В качестве награды за все мои мучения?