Чтение онлайн

В левом глазу у Суньи блеснула слезинка. И набухла серебром, как круглая дождевая капля, когда папа обозвал ее семью злодейской. Я представил себе, как подбегу и крикну: «Не слушай его!» Скажу: «Ты просто другая, и это замечательно!» Даже представил, как тресну папу по физиономии за то, что заставил Сунью плакать. И на какую-то секунду мне даже почудилось, что у меня получится. Но я остался стоять где стоял, с сильно бьющимся сердцем, дрожа всем телом под футболкой с пауком, которая была слишком велика для такого скелета, как я.

Постукивая сверкающими башмаками, в класс вошел директор:

– Что случилось?

Суньина мама молчала, уставившись в пол. Мне была видна только ее покрытая хиджабом макушка, а так хотелось, чтобы она подняла голову. Тогда бы я взглядом попросил у нее прощения. Но она не двигалась.

– Ровным счетом ничего, – сказал папа, схватил меня за руку и потащил к двери, кивнув директору как ни в чем не бывало.

Я-то надеялся, что все самое страшное уже позади, но, когда мы шли по коридору, папины ногти больно впились мне в ладонь. Плохо дело…

В машине мы не разговаривали. Колеса буксовали на снегу, веером разлеталась белая каша. Как только мы заехали во двор, папа прошипел:

– Марш в дом!

Я выскочил, поскользнулся на льду, влетел в дверь и бросился в гостиную. Джас и Лео валялись на диване – физиономии красные, одежда вся смятая.

– Я думала, у тебя родительское собрание, – пробормотала Джас.

А я ей:

– Кончилось.

И еще:

– Папа!

И в окно ткнул. Джас как взвизгнет и спихнула Лео с дивана.

Папа уже топал в прихожей.

– Скорее! – Я дернул Джас за руку.

Лео закусил кольцо у себя в губе. Шаги затихли.

– Прячься! – прошипела Джас.

Дверная ручка повернулась. Лео нырнул за диван, и в ту же секунду в гостиную вошел папа.

Я не очень хорошо играю в прятки. Не люблю темных укромных уголков. Они мне напоминают могилу, я начинаю паниковать, мечусь туда-сюда и в конце концов прячусь за дверью или еще в каком другом дурацком месте. Но даже я прячусь лучше, чем Лео, который вообще не удосужился сжаться в комочек, чтоб его не было видно за диваном, – над подлокотником торчали зеленые вихры, а снизу выглядывали черные башмаки.

Папа все это мигом углядел, лицо у него из красного сделалось черным, и он заревел:

– А ну, выходи!

Наверное, Лео не понял, что папа к нему обращается, потому что остался сидеть за диваном, затаив дыхание и зажмурившись. Думал, его не видно, что ли? Тогда папа подошел к нему, схватил за шиворот и дернул. Лео подскочил, а папа как заорет:

– Вон из моего дома!

Джас тоже заорала:

– Не кричи на него!

А папа сказал:

– У себя в доме я буду разговаривать так, как хочу! – И трясущимся пальцем ткнул в потолок.

Лео выкатился из комнаты, а папа завопил ему вслед:

– Я запрещаю тебе показываться в моем доме! И запрещаю встречаться с Жасмин! – И захлопнул дверь.

Наша семейная фотография грохнулась со стены на пол и разбилась.

– Ничего у тебя не выйдет! – яростно выкрикнула Джас. – Ты не можешь помешать нам встречаться!

А папа говорит, так спокойно:

– По-моему, я только что именно это и сделал. – И повернулся ко мне: – Ты любишь Розу?

– Да, – не раздумывая ответил я.

Папа шагнул вперед.

– Ты помнишь, как она умерла?

Голос у него был очень тихий и страшный.

Я сглотнул, но во рту было сухо как в пустыне, и кивнул. Папа зажмурился и попытался справиться с чем-то у себя внутри, но оно было слишком сильным, и он начал кричать и пинать диван:

– ВРЕШЬ! ТЫ ВРЕШЬ, ДЖЕЙМС!

Я вжался в стену. Папа швырнул подушкой, угодил в абажур. Тот закачался, заскрипел жалобно.

– Я не вру! – пискнул я и рухнул на колени, потому что папа рванулся ко мне.

На каминной полке задребезжала урна.

– Тогда как ты можешь так поступать! – Папин голос гремел у меня в ушах, будто включенный на полную мощность плеер. – Если ты говоришь правду, то как ты можешь дружить с этой девчонкой?

– Отстань от него!

Джас подползла ко мне. Рыдая, прижала меня к себе.

– Так ты знала об этом?! Ты знала, что подружка Джейми мусульманка?

Джас глянула на меня – без укоризны, без злости, просто удивленно – и украдкой сжала мне плечо. Что означало: «Мне все равно».

– Террористка гребаная! – брызгая слюной, вопил папа.

Я хотел сказать, что он ошибается, что террористы, которых показывали по телику, все до одного взрослые мужики, а не девочки, которым и одиннадцати нет, но тут папа как врежет кулаком по стене, как раз надо мной, и я скорчился, прикрыв голову руками.

Так и сидел, уткнувшись лбом в коленки, – видеть ничего не видел, но слышал, что папа плачет. Он хлюпал носом, в горле у него булькало, и голос был какой-то хриплый, сопливый.

– Ты не пролил по Розе ни одной слезы, – всхлипнул папа, и мне стало так стыдно, будто это я виноват во всех бедах нашей семьи, поэтому я ткнул себе в глаз, чтоб выдавить хоть слезинку. – Нет, ты ее не любишь, – вдруг очень тихо проговорил папа.

Я осторожно глянул сквозь пальцы. Он подошел к камину и пристально смотрел на урну.

– Конечно, не любишь, если насочинял столько вранья про ее жизнь, когда вот уже пять лет, как она умерла. Не любишь, если завел дружбу с мусульманами. – Папа снял урну с полки. Она дрожала в его руках, и на золоте оставались отметины от его взмокших пальцев. – Посмотри, что они с ней сделали, Джеймс, – папа поднял урну, – посмотри, что мусульмане сделали с твоей сестрой.

Он уже больше не злился, просто был грустным-грустным. Грустнее даже, чем Человек-паук, когда у него дядя Бен умирает. А никого более грустного я и не знаю. Джас плакала навзрыд. Жалко, что я так не мог.

Стало тихо. Я понял, что все закончилось, только не знал, можно ли уже начать разговаривать. Сидел, привалившись спиной к стене. Ладонь саднило, голова болела. Сидел и смотрел, как на часах ползет по кругу секундная стрелка. Через три минуты и тридцать одну секунду папа поставил урну на место, вытер глаза и вышел из гостиной. Я услышал, как звякнул стакан и зашипела открытая жестянка. Джас подняла меня на ноги и сказала: