Чтение онлайн

– Это мой Володя, - сказал отец, указывая на меня.
– Уж так как-то получилось, что он в этом костюмчике похож на сына царя. Но мы с царями ничего общего, слава богу, не имеем.

– Вам повезло, - сказал моряк.

И они ушли.

Мама вернулась из булочной и сказала, что хлеба нет.

На Большом проспекте закрылись продуктовый магазин Бурцева, кондитерские "Карл Бездека" и "Жорж Борман", магазин металлических изделий Вержбинского и писчебумажный магазин Цыкина. Через весь проспект протянули длинный кумачовый плакат: "Да здравствуют Советы рабочих, крестьянских и солдатских депутатов!"

В Никольском садике у Тучкова моста мы гуляли с моим другом Бобой Рабиновичем и в желтой деревянной беседке играли во взятие Зимнего дворца.

Так помню я свое детство до восемнадцатого года, когда встал вопрос о моем поступлении в гимназию.

ПТИЧКА БОЖИЯ

Когда же я впервые пошел в школу?

Этого дня ждал весь наш дом.

Мама начала волноваться еще за неделю, тетя Феня две недели скрывала свое волнение и начала проявлять нервозность за два дня, а папа уходил с книгой в уборную и волновался там, чтобы никто не видел.

Я тоже, конечно, волновался, но так как я был маленький, то волновался меньше.

И вот наступило утро этого дня. Я проснулся, умылся, оделся и вышел в столовую. Мама уже хлопотала у стола.

– С добрым утром, - сказал я и хотел поцеловать маму. Но мама отошла в сторону и кинула на меня изучающий взгляд.

– Как ты одет?

– Как всегда, - оказал я.

– Сегодня не "как всегда". Сегодня ты идешь на экзамен в гимназию. (Тогда еще была гимназия. Школой она стала через три месяца.) Я же тебе положила на стул чистую рубашечку, а ты опять надел эту кацавейку. И ради такого дня можешь помыть шею. Ничего не случится.

Я понимал, что нужно умываться, но мыть каждый день шею я считал излишней роскошью. Тем не менее я помыл шею, переодел рубашку и выглянул в окно.

На улице светило солнце, но все было более или менее обычно. Спешили прохожие, дворник подметал тротуар, шли трамваи.

В столовую вошел папа.

– Ну, как настроение?
– спросил он.
– Выдержишь экзамен?

– Не знаю, - сказал я и в этот момент начал вдруг волноваться.

Мама налила мне чай в стакан с подстаканником.

– С сегодняшнего дня ты взрослый мужчина, - сказала она, - и тебе полагается подстаканник.

А тетя Феня положила мне на блюдце румяные свежие коржики:

– Это я тебе испекла по случаю твоего экзамена.

Но я уже не мог ни пить, ни есть.

– Иди сюда, - сказал папа, - я тебя по-человечески причешу.

Он сел в кресло, зажал меня между своими коленями и раз пять делал мне английский пробор. Получалось то криво, то косо, то никак. И все же отец добился желаемого: пробор прямой тропинкой пересекал мою прическу.

– Иди сюда, - сказал отец и смазал мои волосы светло-зеленым бриллиантином. Теперь они сверкали, и я был готов к экзаменам.

– Ну, желаю тебе успеха, - сказал он и улыбнулся. Улыбка у него не очень получилась, потому что он был очень взволнован. Мне даже показалось, что он волнуется больше, чем я.

Мама взяла меня за руку и повела в гимназию. Сзади шла тетя Феня в своей шляпке, отделанной цветами и виноградом.

Гимназия ничего особенного из себя не представляла. Обыкновенная дверь обыкновенного дома. Слева - аптекарский магазин, справа - булочная. Только в дверь все время входили мальчики и девочки с папами и мамами. Все входили, и никто не выходил.

Мы вошли в большой коридор. Здесь было множество ребят. Все стояли возле своих родителей и ждали.

А из одной двери выходила высокая тетя и выкликала фамилии. Тогда мамы или папы толкали свое дитя, и оно шло к двери, за которой исчезало, а потом, много времени спустя, выходило улыбаясь, или мрачное, или даже в слезах.

Все смотрели на выходящего или выходящую и начинали дрожать. В том числе и я.

И вот высокая тетя произнесла:

– Поляков Володя.

– Иди же!
– сказала мама.
– Не волнуйся, ничего страшного нет. Все будет хорошо.

"Откуда она знает?" - подумал я и пошел в открытую передо мной дверь.

Войдя, я шаркнул ножкой и сказал - здравствуйте. Голоса у меня почти не было.

Передо мной стояла полная румяная женщина небольшого роста в зеленой вязаной кофточке.

– Меня зовут Елизавета Петровна, - оказала она.
– Садись.

И я сел за парту. Парта была небольшая, черная, но мне она показалась тогда огромной, похожей на корабль, который отплывает в далекие неизвестные страны.

– Ты читать умеешь, Володя?
– раздался голос учительницы.

– Умею, - сказал я.

– Вот, прочти это.

И она дала мне книжку.

Я прочел:

– "Осенью в саду увяли цветы и листья на деревьях пожелтели. Ветер шумел в ветвях. Мокрые воробьи прыгали по лужам".

– Хорошо, - сказала Елизавета Петровна.
– Достаточно. Знаешь ты какие-нибудь стихи?

– Знаю, - сказал я, встал и продекламировал: - А. С. Пушкин.

Птичка божия не знает ни заботы, ни труда, Хлопотливо не свивает долговечного гнезда.

Долгу ночь на ветке дремлет, Солнце красное взойдет, Птичка гласу бога внемлет, Встрепенется и поет.

– Молодец, - сказала Елизавета Петровна.
– А что ты думаешь об этой птичке?

– Ничего я о ней не думаю.

– А что думал о ней Пушкин?

– Он мне не говорил.

Елизавета Петровна улыбнулась.

– Я понимаю, что он тебе не говорил, но ведь поэт всегда думает о том, что он пишет. Как ты полагаешь, Пушкин сочувствовал этой птичке? Ему нравилось, что она не свивает гнезда?

– Я думаю, что ему нравилось, - сказал я.

– Значит, это хорошо - не знать ни забот, ни труда?

– Мой папа говорит, что человек не может не трудиться.

– Твой папа говорит правильно. И птичка тоже должна трудиться и вить гнездо.

– Но ведь она же птичка?
– сказал я.

– Ладно. Оставим это. Скажи, пожалуйста, сколько будет три плюс два?

– Пять, - сказал я.

– А пять минус четыре?

– Один.

– А дважды восемь?

– Пятнадцать, - сказал я.

– А если подумать?

– А если подумать - шестнадцать.

– А девять разделить на три?