Чтение онлайн

Все остальные дни на колхозной пашне можно было видеть вдохновленные лица двух математиков и грязные задницы людей, не знающих ничего о Николя Бурбаки. Доцент обещал Сергееву взять его в кружок линейной алгебры к старшекурсникам.

Но счастье когда-нибудь кончается. Начались учебные будни. Сергеев ничего не писал, не решал, доцент проходил мимо него в аудитории и понимающе кивал: подождите, скоро будет интересно. Очень интересно стало на первом зачете, когда доцент понял, что Сергеев туп в математике и не знает ничего. Он чуть не плакал от разочарования, а потом плакал Сергеев, пересдававший три раза этот ебаный предмет.

Сергеев не случайно вспомнил этот случай: через час после Гусаковой позвонил из Перми однокурсник, желающий пожить у него две ночи в дни встречи боевых коней путей сообщения. Товарищ из прошлого был неплохим, но тридцать лет разлуки не располагали провести две ночи в обществе человека, который за это время изменился до неузнаваемости. Почему он не хотел идти в гостиницу, Сергеев понимал — так всегда было в России, вечная традиция жить по людям. Раньше не было гостиниц, а теперь получить номер не составляло проблемы, но привычка жить у знакомых осталась. Если посчитать расходы на подарки, то номер обойдется дешевле, но так душевнее. Правда, хозяевам эти дни ломают весь жизненный уклад, но это детали.

В субботу Сергеев пришел во двор Дворца культуры, где в уютном ресторанчике кавказской кухни встречались выпускники 72-го года.

Из пришедших тринадцати человек Сергеев сразу узнал только Гусакову и товарища из Перми — по шраму на лбу, который остался у него после военных сборов. Товарищ этот был такой ловкий, что, делая подъем переворотом, спикировал лбом на грешную землю, разбив лоб об опору турника на плацу.

Сергеев опасливо обнимался с какими-то бабушками и мужиками из далекого прошлого — кое-кого он интуитивно вычислил. Москвичей в группе тогда было мало, остальные уехали и сошли на разных станциях, где и просидели до пенсии, и только необузданный нрав Гусаковой и бесплатные билеты ветеранам путей сообщения собрали их под шатром летнего ресторана.

Комсорг группы из Горького стал спонсором встречи: он достиг должности и преуспел. Гусакова убедила его оплатить путешествие в прошлое, и он не отказал, помог, старый общественник.

После долгих поцелуев и слез сели за стол и подвели итоги: из двадцати двух человек пришли тринадцать, пять умерли, трое уехали в дальние страны, один — Корольков — стал замминистра и не пришел, прислал телеграмму на личном бланке и модель паровоза с гравировкой и личной подписью на металле.

За столом картинка начала проясняться, через седину и морщины стали проступать милые лица бабушек-девочек. Они показывали друг другу семейные альбомы. «Вот сын, вот внучка, а вот и ты», — говорили они друг другу, демонстрируя серые, потрепанные фотографии тех времен, когда они были не седые, а молодые.

Никто не говорил о болезнях и пенсиях, не жаловался, не проклинал кровавый режим и министра здравоохранения.

Многие в ресторане были давно, ели робко и все хвалили, удивляясь изобилию кавказского стола. Мужики оказались смелее — выпили, сняли пиджаки с толстых плеч и стали смеяться прошлым историям и шуткам 70-х.

Днем Гусакова провезла их по Москве, они ахали на перемены, никто из них не был за границей, и Москва им казалась лучше Нью-Йорка и Куала-Лумпур. Так бывает — радуешься тому, чего не видел, и свое кажется великим.

Сергеев смотрел на всех с легкой грустью. Со стороны было видно, что время делает с людьми. Глядя на свою морду каждый день, он не замечал, что с ним стало.

Хорошая еда и относительное благополучие, конечно, скрадывают масштабы разрушения, но трещины под загаром и массажем при пристальном внимании не скроешь, дом еще с виду крепок, не ветхий, но слегка аварийный: почки, давление, чего только нет. «Нет и не надо», — сказал себе Сергеев и махнул полстакана виски, зачеркнул в своей медицинской карте вечерние назначения, вместе с ними свое прошлое и стал тем, кем был тридцать лет назад.

Он встал, ему открылось все совершенно ясно, тридцатилетняя дверь настоящего сдвинулась, и он увидел всех много лет назад и вспомнил все истории тех лет — про Королькова, укравшего зарплату всей группы в стройотряде, свалив ограбление на местных гопников, про звезду КВН Мишу, живущего в Новозеландии, про Милочку, бывшую звездой подиума на Кузнецком мосту, и ее скандальные снимки в журнале «Чешское фото», за которые ее выгоняли из института. Он поблагодарил Гусакову, которая взяла ее на поруки. Милочка заплакала, вспомнив себя красивую и молодую.

Помянули Севу и Толика, Красовскую и Назарову, и Аскольда, умершего в тюрьме, где сидел за хищение социалистической собственности.

Вспомнили свадьбу Молочниковой и грузина с третьего курса в зеркальном зале «Праги» — поели хорошо, а потом приехал папа жениха и забрал его, потому что тот нарушил закон гор. Молочникова поплакала неделю и успокоилась — ей тоже дома в Сызрани мало бы не было с этим джигитом. Молочникова тоже смеялась, сидя за столом с их однокурсником Ваней — у них было уже пять внуков.

Как рояль из кустов, принесли гитару, и Ваня, солист инструментального ансамбля «Курьерский», стал петь песни прошлых лет: про жену французского посла, про девушку из Нагасаки, «В Кейптаунском порту». Все помнили слова, а музыка и тогда не имела большого значения — всем нравились Высоцкий и Окуджава, ни один из них Чайковским не был.

У Сергеева сжалось сердце, он услышал в этих песнях, наивных и глупых, такую прелесть эпохи этих бабушек и дедушек, которые пели про дальние страны и чужие города, не надеясь там побывать, как в космосе.

Сергеев успел к вечеру встречи побывать во всех местах, о которых они когда-то пели: в Антарктиде и на лайнере «Куин Элизабет» в Карибском бассейне, в краю «Баунти» и на островах Зеленого Мыса, зажигал с кубинками на Борадеро, — и что? Счастливее не стал.

Вечер закончился, все расцеловались, сфотографировались на групповое фото. Сергеев и пермяк легли у ног группы по моде тех лет, поклялись встретиться через пять лет и разошлись.

Сергеев чувствовал, что еще не вечер, и позвал свободных мужиков к себе домой. Он привез своих товарищей в пустую квартиру, они выпили весь запас, сели играть в преферанс, как в те годы в общаге, потом легли под утро кто где, как в фильме «Белорусский вокзал», и заснули, не зная своего будущего.

Общим местом стало обвинять богатых людей в отсутствии совести и пренебрежении моралью. Ну что ж, бывает, но не больше, чем у бедных.

Если поверить, что богатый не пролезет в игольное ушко, потому что он толстый, то бедный туда прошмыгнет и глазом не моргнет — раз-два в царствие Божие…

Больше всех о морали вопит тот, кто не успел хватануть то, что плохо лежит. Особенно этим грешат люди, не дающие себе труда слезть с дивана, независимо от поры года.