Чтение онлайн

В перспективе улицы уже показалась каланча пожарных при Спасской части — этот уродливый монстр, построенный хотя и по нужде, но без какой-то благосклонности, и любви у знатоков архитектуры так и не снискавший.

Арестовать извозчика и тем — хотя бы отчасти — отвести от себя скандал и возможные взыскания? Отпустить его с Богом, неизбежно приняв на себя вину? Поручик был хмур. Сушкин перестал болтать и тоже нахмурился.

— Эй! — внезапно репортер, наклонившись вперед, тронул извозчика за тулуп. — Постой-ка.

Извозчик остановил пролетку и обернулся к своим пассажирам. Выражение его лица было покорно-вопросительным.

— Проезжай мимо, да и теперь несись, как оглашенный! Ну, пошел, я скажу, что делать дальше!

— Что вы задумали?

— Ох уж эта моя впечатлительность, Николай Вячеславович! Вечно я с ней в какую-нибудь историю попадаю!

Сушкин — это было уже совсем странно — запрокинул голову и от души расхохотался. Поручик смотрел на него, как на сумасшедшего. Да и кучер, надо сказать, выглядел порядком озадаченным:

— Вашбродь?

— Давай, трогай, «вашбродь»… Повернешь на Забалканский — и смотри: с шумом, с грохотом, с визгами и воплями толпы, на двух колесах… только, эй! Не опрокинь нас в самом деле! Но мчись так, чтоб это запомнилось надолго… Да не нам, а публике, понятно?

Извозчик помотал бородой, хотя в его глазах опять загорелись сумасшедшие огоньки:

— Прокатить — прокачу, но что с того-то, ваше благородие?

— А вот что, братец! К Обуховской больнице подлетишь. Взмыленный, кричащий… ну… что кричащий? «На помощь, на помощь» покричать сумеешь?

— Да как не суметь, сумею, конечно!

— А вы, мон шер, — Сушкин обеими руками одернул отвороты шинели поручика и выбил — вздыбил, можно сказать — из-под них теплое, неуставное, кашне, — вы пострашнее вращайте глазами, щелкайте зубами, бренчите шпорами… ах, шпор-то у вас и нет! Ну, ведите себя как-то… особенно!

— Да как особенно? — Поручик совсем обалдел от приготовлений, распоряжений и действий репортера, особенно с его, поручика, шинелью и кашне. — Что, в конце концов, вы намереваетесь делать?!

— Оставьте это мне. Из нас двоих сочинитель — я! — Сушкин довольно, даже как-то счастливо и по-детски улыбнулся. — И хороший, замечу без ложной скромности, сочинитель! Вы, главное, со своими репризами в действо не вмешивайтесь: только кивайте и поддакивайте. И глазами, глазами вращайте!

Извозчик — представив, должно быть, ожидавшее всех представление — ухмыльнулся.

— Ну, чего стоишь? Гони!

Пролетка не просто тронулась. Она полетела. И та езда, которая до сих пор представлялась поручику безумной, вдруг показалась ему степенной, неторопливой и — вот уж никогда бы не подумал! — исключительно корректной ко всем другим участникам дорожного движения!

Наделав переполоху — еще более невообразимого, чем раньше, — провожаемая свистками городовых и обалделыми взглядами — особенно в тот момент, когда она проносилась мимо здания Спасской полицейской части, — пролетка, едва не опрокинувшись и едва — с трудом вписавшись в сложный поворот и вылетев почти к ограждению Фонтанки — не рухнув в реку, к великому облегчению Николая Васильевича остановилась у въезда в мужское отделение Обуховской больницы.

Дернув поручика за рукав и дав извозчику приказание ждать, Сушкин выскочил на тротуар и побежал к входу в импозантное, даже величественное, но еще недавно овеянное такой дурною славой здание. Поручик, тоже выскочивший из пролетки, спешил за ним, кутаясь в полах длинноватой шинели. Оставшийся на облучке извозчик смотрел им вслед, не зная: нужно или нет, как это было оговорено раньше, кричать «на помощь»? Наконец, когда поручик и репортер уже скрылись за дверью, он благоразумно решил, что особой нужды в том нет — на помощь кому он стал бы призывать людей в этот конкретный момент? Разве что себе? Ведь именно в этот момент им овладело серьезное беспокойство: он начал озираться по сторонам, ожидая, что вот-вот откуда-нибудь появятся жандармы или полицейские, стащат его с облучка, скрутят и, не давая и рта раскрыть, сволокут на съезжую!

Время шло. Пять минут, десять… Со стороны Введенского канала показался мрачного вида экипаж, сопровождаемый верховыми офицером и нижним чином конной полиции. Сердце извозчика екнуло: по чью это душу? Оказалось, что по его!

Экипаж остановился рядом с пролеткой, верховые спешились. Офицер — с места в карьер — начал сыпать отборной бранью, призывая на голову извозчика все мыслимые и немыслимые бедствия, которые, если бы Господь наш, Иисус Христос — по особой своей милости — пристально взглянул на чудовище в тулупе, поразили бы его потомство не менее как до тринадцатого, а лучше — до двадцатого колена! Нижний чин тем временем вцепился извозчику в руку и стал его стаскивать с облучка.

— Да не пьян ли ты, скотина? — закричал офицер, когда извозчик, уже оказавшись на панели, неловко ступил на ногу и поскользнулся.

— Никак нет, вашбродь! Я…

— Молчать! Где пассажиры?

Противоречие в распоряжении офицера ускользнуло от понимания извозчика и поэтому ничуть его не смутило:

— Туда пошли. — Лихач махнул в сторону больницы.

— Кто такие?

— Не могу знать, вашбродь: никогда прежде не видел!

Офицер на секунду задумался и вдруг спросил уже совершенно нормальным тоном:

— Тот, что в форме, как по-твоему, — точно ли наш?

Извозчик, прекрасно помнивший, как, собственно, его пассажиры оказались у него в пролетке, ответил совершенно искренне и ничуть в своих словах не сомневаясь:

— Да, вашбродь, он точно из ваших.

Офицер вопросительно посмотрел на извозчика, словно ожидая продолжения, и тот пояснил, рассказав, где и при каких обстоятельствах посадил к себе поручика и репортера. И тут случилось удивительное: при упоминании дома Ямщиковой офицер вздрогнул, а выслушав извозчика до конца, переменился в лице, причем, как это ни странно, в положительную сторону. Из злого его лицо — внезапно оказавшееся, кстати, на редкость приятным и добродушным! — сделалось улыбчивым. Сбитый с толку этой неожиданной переменой, извозчик, поражаясь все больше, услышал, как офицер велел своему человеку ослабить хватку, а потом — грозя пальцем, но как-то так, особенно, как будто и не всерьез — приказал и ему самому:

— Стой здесь, никуда не уходи. Жди, в общем!

— Да как же я, вашбродь…

Уже сделавший несколько шагов к больнице, офицер оглянулся на недоумевавшего извозчика:

— Жди, я сказал. Надеюсь, мы все, — «мы все» прозвучало странно и весело, — скоро вернемся. А нет, так вон, с Семеном позубоскаль: он у нас болтун известный!

Нижний чин, которого, очевидно, Семеном и звали, фыркнул и отвернулся от извозчика, подойдя к своей лошади и сделав вид, что с тщанием исследует состояние ее копыт.