Можайский — 4: Чулицкий и другие
Шрифт:
Преступлений, совершенных в отчетном году по разным категориям, было:
убийств — 14 [7]
поранений — 60
изнасилований — 3
подкинутия младенцев — 89
поджогов — 36
подделок денег — 3
7
7 См. ниже «Резолюцию».
ростовщичеств — 6
грабежей — 76
присвоений — 160
мошенничеств — 124
растрат — 103
шантажей — 12
краж всех было — 7130
из них:
денег — 1040
вещей — 4214
часов — 1058
краж со взломом — 160
краж церковных — 4
краж из театров — 8
магазинных — 6
форточных — 32
на вокзалах — 15
чердачных — 251
из передних — 30
краж карманных на улице — 200
краж велосипедов — 52
краж лошадей — 60
дел об ограждении лиц административным порядком — 84
лиц, задержанных с вещами — 172
Начальник Сыскной полиции Санкт-Петербурга
статский советник Чулицкiй
Резолюция
Михаил Фролович! Представленные Вами статистические данные за минувший год чрезвычайно интересны, однако все они — достояние отчета по Градоначальству, а не то, что я хотел бы от Вас услышать. Не для печати: исправьте цифру убийств и приложите подробный отчет о ходе расследования дела барона Кальберга.
Клейгельсъ
— Кузьма, дворник, — начал, как у меня записано, свое повествование Чулицкий, когда очередь рассказывать дошла до него, — скрылся сразу, едва Мария… гм… не буду называть ее фамилию, чтобы не нарушить данное его светлости слово [8] , — я ведь, господа, — спохватился, поясняя, Михаил Фролович, — выяснил, кем эта дама приходится генералу… Так вот: как только дверь в генеральскую квартиру открылась, Кузьма сбежал. Очевидно, ему не хотелось попасть под горячую руку, и он поспешил укрыться в своей каморке на первом этаже. Там я его и нашел, когда, следуя совету его светлости, решил, прежде чем ломать дверь в квартиру подозреваемого, побеседовать с проходимцем.
8
8 См. в основной части книги: визит Михаила Фроловича в дом на Васильевском острове с целью ареста одного из подозреваемых.
— Почему — с проходимцем? — поинтересовался я.
— Да чтоб ему пусто было! — проворчал Михаил Фролович. — Мог ведь, шельма, предупредить меня, ктоживет по соседству!
— А… понятно, — протянул я, пряча улыбку.
— В общем, — продолжил Михаил Фролович, мимолетно нахмурившись на мою не слишком удачно скрытую насмешку, — оставил я надзирателей подле квартиры, а сам спустился в дворницкую. Кузьма — хоть на это у него хватило совести — встретил меня с виноватым видом и сразу пустился в объяснения:
«Не судите строго, ваше высокородие: мне строго-настрого запрещено распространяться о… вы понимаете… я и в участок не сообщил поэтому… полное — это, как его — инкогнито!»
— Доиграешься ты у меня со своими инкогнито, — рявкнул я, усаживаясь на табурет, — смотри, Кузьма! Положение о регистрации [9] никто не отменял. Чтобы завтра… нет: сегодня же!.. сообщил, куда следует!
«Да как же, ваше высокородие! Без хлеба меня на старости лет оставите! Уволят меня!»
9
9 Михаил Фролович имеет в виду статьи вторую, третью и шестую постановления СПб Градоначальства «Об объявлении полиции о прибывающих в дома и выбывающих из них». Статья шестая, в частности, гласила: дворники и швейцары в домах, гостиницах и меблированных комнатах обязаны оказывать всевозможное содействие в деле своевременного и точного получения полицией сведений о прибывающих и выбывающих лицах.Впрочем, виновными в данном случае оказывались все: и Кузьма — как дворник, и старичок-генерал — как «квартирохозяин» (квартиросъемщик по-современному), и домовладелец — потому что не проследил за надлежащим исполнением обязанностей своими служащими: дворником и управляющим. Ответственность всех этих людей (за исключением Кузьмы) определялась статьями второй, третьей и четвертой постановления. Кроме того, во власти Михаила Фроловича было «дать по шапке» и околоточным надзирателям, которые пропустили (или не сообщили о них) незарегистрированных жильцов, а заодно и накатать телегу на участкового пристава. Впрочем — об этом прямо не говорится, — дом, вполне возможно, находился на участке Можайского, что и сделало Михаила Фроловича снисходительным.
— Ты хочешь более серьезных неприятностей? — спросил, прищурившись, я. Кузьма сглотнул, вполне осознавая свою вину и то, что вконец уже заигрался, и замотал головой:
«Никак нет, ваше высокородие! Всё сделаю! Сегодня же!»
— Вот и славно… А скажи-ка честно, — переменил я тему, — много ли ты скопил за годы службы?
Кузьма растерялся:
«Скопил? Я?»
— Ну не я же! Давай, говори, как на духу!
«Ну…»
— Ладно! — перебил я его, если, конечно, считать, что он вообще собирался ответить. — Хочешь копить и дальше?
«Ну…»
— Да или нет?
«Не могу я понять, ваше высокородие, — воскликнул тогда Кузьма, — что вы хотите?»
— Помочь тебе, дурень, что же еще! Ты ведь хочешь сохранить работу?
«Хочу!»
— Но тебя вышвырнут вон, если ты пойдешь и донесешь в участок о генерале и проживающей с ним даме?
«Увы! Это так».
— Ну, так не ходи и не доноси!
В полной уже растерянности Кузьма уселся на соседний табурет, глядя на меня осоловело и недоуменно:
«Да ведь вы сами, ваше высокородие, только что…»
— Можем сговориться!
Во взгляде Кузьмы появилось понимание:
«А!»
— Вот именно, — важно кивнул я, — начинай говорить!
Кузьма пожевал губами, собираясь с мыслями, а потом, как и следовало ожидать, заговорил:
«Вы ведь к соседу генеральскому пришли, в его дверь ломились! Зачем — ума не приложу, но и не моего ума это дело… значит, о нем подноготную выяснить хотите? Так ведь и говорить практически нечего! Пьяница он беспробудный, ваше высокородие, вот и вся его характеристика…»