Шрифт:
Ледяная сказка
За ним идет метель, скорее даже влачится, как течная сука, скулит о своей вечной любви, прижимается к его крепкому телу, вешается на плечи белоснежным искрящимся плащом, выворачивается наизнанку, что бы нравиться, и вновь скулит, поняв, что предмет ее обожания к ней равнодушен. И тогда метель начинает злится, обрастая космами седых вьюг, она превращается к старую лихорадочно-злобную ведьму, она несется вперед, кружиться, подскакивает и прижимается в самой земле колючей поземкой. От боли и отчаянья она ревет, и, неспособная причинить вред ему, она бросается на нечаянно подвернувшихся ей прохожих, метель срывает с них шапки и одежду, полощет на ветру волосы, хлещет по коже острыми, как ножи льдинками, разрывая ее в кровь, и хохочет, хохочет как безумная.
Отвергнутая метель превращается в бурю, бурю несущую смерть и разрушение, а он стоит в ее эпицентре, недвижим и совершенно спокоен. В его сторону сыплют проклятия, на всех языках и наречиях, но ничто из этого не трогает его сердца, и люди перешептываются, что сердца у него нет, а если и есть, то где-то так глубоко под коркой льда, что туда не пробиться ни одному смертному и не проникнуть ни одному из богов.
И он идет вперед, а метель обгоняет его и обращает воду в лед, землю в лед, все живое в лед, лед иссушивается от ее злости, делая мир хрупким, и он ломается под его ногой, обращаясь в холодный прах. Он идет вперед и берет города, без длительной осады, без сопротивления, просто оказавшись рядом, просто следуя мимо и задевая каменную кладку рукавом своего плаща, просто двигаясь сквозь. Он берет города и даже не замечает этого, ему нет дела ни до городов, ни до людей возводящих их и живущих в них. Он не чувствует и не отрицает собственной вины за случившееся, случившееся уже произошло и нет смысла думать или рассуждать об этом. Он берет города и уходит, оставляя их разоренными, не объявляя себя их господином, не взымая подать, не оставляя армию и шпионов на своих следах, что бы удержать власть. Ему не нужна власть, у него нет армии и шпионов, и он ничей господин, разве только самому себе и метели, что влюблена в него.
Люди зовут его Северным Ветром и в страхе крестятся на юг, что бы он никогда не заглядывал в их дом. Они просят о свете и тепле, что изничтожат его кости, расплавят его плоть и выжгут его глаза. Люди крестятся на юг.
Люди зовут его Демоном и крестятся перед иконой, что бы он никогда не польстился их душой. Они просят о Божьей милости для себя и гневе для него, что обратит его кости во прах, что испепелит его плоть и ослепит его глаза. Люди крестятся на иконы.
Люди зовут его Убийцей и крестятся перед сном, что бы он никогда не возжелал их тел. Они просят о доблести и силе в руках, что бы суметь переломать его кости, разорвать его плоть и вырвать ему глаза. Люди крестятся перед сном.
Но ему не нужны ни их дома, ни их души, ни их тела. Он кривит тонкие губы в подобие усмешки и щурит изумрудно-зеленые глаза на огонь в их очаге и проходит мимо, лишь мимолетно, не замечая сам, задевая их дома, их души, и их тела. И им не способны помочь ни их молитвы, ни их кресты, ни их просьбы. И их не слышит ни юг, ни иконы, ни сны.
И потому, в ночь полной луны, когда он выходит гулять по свету, матери закрывают двери на все замки и сторожат у постели своих дочерей. Но каждую такую ночь найдется хоть одна, что ускользнет от бдительного материнского ока, подбежит босая к окну и выглянет наружу, туда, где беснуется метель. А в эпицентре ее размеренно шествует ее предатель и господин. Его бледная кожа почти светится в темноте, белые волосы ореолом поднимаются над головой от ветра, его глаза, словно драгоценные камни в неменее ценной оправе устремлены куда-то вдаль, за грань этого мира, у него военная выправка и широкие плечи, но жесты его легки и невесомы, будто он рожден танцевать. Он прекрасен, как все запретное и запретен, как все прекрасное. Искушающий, как все недостижимое и недостижим, как все искушающее. И каждую такую ночь, хоть одна да отворит дверь в ледяную стужу, ведомая вперед непостижимостью тайны и соблазном таинственности, и пойдет за ним, прямо так, в ночной сорочке и босиком. Пойдет, что бы никогда не вернуться домой, потому что нет женщины более ревнивой и жестокой в своей ревности, чем вечно отвергнутая метель.
Но ему нет дела до тех, кто умирает от холода за его спиной, ему нет дела до тех, кто умирает от холода у него на глазах, под броней бесконечного льда, единственное, что владеет его сердцем – это вечная скука.
Его зовут – Арктика.
А где-то на краю света, где вечный холод обнял и землю и небо и уже много столетий не разжимает тиски, на скале возвышающейся над морем льда, словно последний, чудом уцелевший зуб, стоит замок огня, столь же долговечный, сколь мерзлота окружающая его. У этого замка толстые стены, высокие потолки, и огромные камины в человеческий рост, большие витражные окна и широкие балконы с изящными перилами обрывающиеся в снежную пропасть. Это замок-крепость. Это замок-город. Здесь всегда много людей, домашних и гостей, и тех, кто когда-то пришел сюда как гость, но остался уже навсегда. Люди рождаются в стенах этого замка, женятся и умирают. Иногда они уходят прочь. Навсегда. Но иногда они возвращаются.
Время течет в его стенах как-то особенно, как-то не так как везде, словно опасаясь тысячи зажженных факелов, время сторонится этого места и одно мгновение все тянется и тянется перерастая в вечность. Вечность уходит в небытие, а небытие превращается в покой. Покой окутывает замок от фундамента до самого высокого шпиля своими вязкими покровами, и это еще не бессмертие, но уже очень похоже. Холод сторонится этого места, обжигаясь о кипящую шкуру стен, он шипит как разозленный кот и уносится на крыльях вьюги прочь. Где-то там, за гранью всего сущего он копит силы и идет на новый, но такой же неудачный штурм. Темнота сторонится этого места, даже в самую долгую и безлунную ночь отгоняют ее острые как лезвия языки огня. Темнота ранится о них до крови, кричит от боли и ярости и ищет себе новый приют, но где-нибудь подальше от этого места.
Каждое утро с чашкой горячего кофе выходит на балкон своей спальни хозяин дома. Широкоплечий, высокий, в своей бурой шубе похож он на медведя. Опершись на изящную линию перил, он смотрит вдаль и поджидает гостей. Каждый вечер, лишь только солнце касается своим краем горизонта, его дочь – тонкая и изящная как лань – надевает свой зеленый мундир и поднимается на самую верхнюю площадку самой высокой башни. Там она шепчет на мертвом языке древние слова силы, которые ведомы лишь ей одной, и разжигает огромный костер, свет коего достигает самых небес. Она разжигает этот костер в честь своего отца и для его гостей, что бы они нашли дорогу к их замку из любой окраины ледяного моря.
Потом она спускается вниз, в большой зал, где огонь в камине поддерживают ее старшие братья, а тысячи свечей зажигают дыханием ее старшие сестры. Но ее братья способны лишь поддерживать огонь и не властны дать ему жизнь. Но ее сестры могут зажечь лишь свечу, а на большего им не хватит силы. Все потому, что древние слова мертвого языка знает лишь она – они достались ей в наследство от ее прабабки по материнской линии. Только ей и больше никому, и она никому не откроет их, разве что собственной младшей правнучки в час, когда сама Смерть явится за ней.
Но это будет еще не сейчас, и, возможно, очень не скоро, в их замке, где даже время ленится идти вперед. И потому сегодня только музыка, только танцы, только теплое вино и много-много огня. И она танцует, легкая и невесомая, неуловимая как язык пламени, она танцует со своим отцом, со всеми своими братьями по очереди и со всеми вместе в лихом хороводе, она танцует со своими друзьями, и с друзьями своих друзей и с теми, кого не знает вовсе. В этом замке не бывает чужих, в этом замке не бывает врагов.
А на рассвете, костер разожженный ею на вершине самой высокой башни гаснет, рассыпаясь черными как беззвездное небо углями, домочадцы и гости разбредаются по своим комнатам, ее отец, поцеловав перед сном в лоб ее мать, с чашкой горячего кофе выходит на балкон поджидать гостей, и мир замирает, погружаясь в болезненную дрему.
И тогда в тайне от своих родителей, братьев и сестер, она пробирается в самую северную спальню своего дома, ту самую, где никогда не разжигают камин, и никогда не селят гостей, и никогда не приносят огня, а балкон разобрали по камням и сбросили вниз в море льда, а дверь выходящую на него заложили черным, вытесанном из скалы камнем. Она невесомо проходит по ковру из пыли, не оставляя следов и приоткрывает небольшое витражное окошко. Она стоит и ждет, когда появится метель, что сопровождает Арктику из его ночной прогулки обратно домой.
Он всегда проходит мимо, не задевая даже скалы, на которой стоит замок. Может быть, его страшит огонь вечно рокочущий в сердцевине палат, может люди огня не боящиеся мороза, а может быть ему просто не по пути, и он даже не подозревает о их существовании. Он проходит мимо, а метель влачится за ним, уставшая гораздо больше, чем он сам. Проходит мимо и так далеко, что из окна самой северной комнаты не возможно различить его фигурку в эпицентре непогоды, и только по тому, как взвивается снег в космах метели, она знает, что он идет. И тогда она достает свое маленькое карманное зеркальце, протягивает наружу свою тонкую изящную руку, и ловит им лучи утреннего солнца, и отправляет крохотные, едва различимые солнечные зайчики туда, сквозь метель в самое ее сердце. Она не знает, получает ли ее сигналы Арктика, а если получает, что думает о них, но она не может не светить ему в дороге. Она рождена для того, что бы освещать путь каждому, даже тому, кто совсем не нуждается в этом. Так сказала ее прабабка.