Чтение онлайн

Луи Повель — человек в высшей степени незаурядный. Будь он не младшим современником, а ровесником Гурджиева, познакомься он с «великим чудотворцем» лет на сорок раньше, тот, как мне кажется, не преминул бы набросать его порт­рет в своей автобиографической книге «Встречи с замечательными людьми».

Но как младший современник Гурджиева, известный романист, журналист, издатель и общественный деятель, знаток всякого рода подспудных духовных течений XX века Луи Повель взял на себя труд собрать наиболее интересные свидетельства о Гурджиеве и представить их на суд публики, сопроводив комментариями и личными воспоминаниями о встречах с этим поистине незаурядным человеком.

НОЯБРЬ 1916 года, полдень. Николаевский вокзал в Санкт-Петербурге, с которого известный журналист отправляется в путешествие через всю Империю. Чувствуется приближение революции, поэтому ему хотелось бы «прощупать общественное мнение». Вагон, забитый спекулянтами с восточным обличьем — теперь их полным-полно на всех дорогах страны. Они кричат, жестикулируют, снуют между сиденьями, обмениваются цифрами, именами, адресами. При последнем звуке колокольчика какой-то человек усаживается напротив репортера. Каждое его движение, каждый его взгляд исполнены особой значительности и необыкновенного достоинства. Ни дать ни взять — суверенный владыка, возвращающийся в свою державу. В конце концов эта царственная особа так заинтересовала журналиста, что тот посвятил ей первую из серии своих статей.

«Мой компаньон по путешествию, — писал он, — держался замкнуто и не разжимал рта. По виду его можно было принять за перса или татарина, об этом же говорила и дорогая каракулевая папаха на голове. Он попивал чай, пристроившись за откидным столиком у окна. И лишь иногда удостаивал презрительным взглядом своих шумных соседей. Те посматривали на него с удивлением, а то и с боязливым почтением. Больше всего меня поразило в нем то, что внешне он не отличался от остальных пассажиров восточного типа, похожих на стаю стервятников, слетевшихся на падаль. Смуглый, с агатовыми глазами, а уж его усам позавидовал бы сам Чингисхан… Почему же он так сторонился своих соплеменников? Когда я задал ему этот вопрос, он ответил:

— Уж больно сильно они галдят.

По его непроницаемому оливковому лицу, выражающему чисто восточную учтивость, проскользнуло нечто вроде улыбки. Помолчав немного, он добавил:

— Да, в России сейчас творятся такие дела, что неглупому человеку ничего не стоит мигом сколотить хорошенький капиталец.

Выдержав еще одну паузу, он пояснил:

— Война и есть война. Самое удобное время, чтобы стать миллионером.

В его тоне, холодном и спокойном, сквозила такая варварская, граничившая с цинизмом самоуверенность, что я резко бросил ему:

— Ну а вы-то сами?

— Что я?

— Не желаете загрести миллиончик?

Мой собеседник как-то неопределенно и слегка насмешливо развел руками. Решив, что он не расслышал или плохо понял меня, я повторил:

— Разве вас не прельщает прибыль?

Он одарил меня еще одной улыбкой и с важным видом ответил:

— Мы извлекаем прибыль из чего угодно. И ничто нам не помеха. Война или мир — безразлично. Наши прибыли растут год от года.

— И чем же вы торгуете?

— Солнечной энергией.

Мне захотелось расспросить его поподробней, вникнуть в психологию человека, наживающего капиталы на самих основах миропорядка — уж они-то никогда не могут быть поколеблены! — и не зависящего от превратностей военного или мирного времени…»

Этого странного человека звали Георгием Ивановичем Гурджиевым. Двумя годами раньше он вернулся в Россию из таинственного путешествия, продлившегося без малого, четверть века. Ему было уже под пятьдесят, однако в нем угадывалась сила, над которой не властен никакой возраст, и неиссякаемая духовная тяга ко всему, что сопричастно вечности. На его прибытие в Москву откликнулось несколько газет. В коротеньких заметках говорилось, что некий «индус» намеревается вскоре поставить нечто вроде фантастического балета под названием «Битва магов», в котором воскрешаются древние приемы священных танцев и раскрываются тайны магических обрядов. На эти объявления клюнуло немало людей, интересующихся всякого рода чудесами, так что на невнимание публики «индусу» жаловаться не приходилось. Выряженный в меховую шубу, с папахой на голове, сидел он на террасе какого-нибудь кафе и, помешивая ложечкой чай с лимоном, пояснял почтенной публике, что газеты несколько поторопились со своими объявлениями, а потом переводил разговор на другие темы, довольно быстро отваживая простых любопытствующих. Что же касается многочисленных профессиональных «оккультистов», то им говорилось, будто произошла ошибка и никакой он не «индус», а простой продавец ковров из Бухары. Перед ними развертывались образчики товара, расхваливалось их качество, набивалась цена. Но бывало и так, что он заговаривал серьезным тоном. И тогда речь шла уже не о балете и факирах, а о путях, ведущих к самопознанию, обретению внутреннего единства и свободы. Через несколько недель он уже был окружен двумя-тремя десятками московских и петербургских интеллектуалов, прельщенных его глубокомысленными тирадами. Вскоре они настолько привыкли к этим беседам, что уже не могли без них жить и готовы были вверить Гурджиеву свои судьбы.

Журналист и философ Петр Успенский, только что вернувшийся из Индии, где занимался «поисками чудесного», тоже обратил внимание на необычные газетные заметки. Но он, в отличие от других, был занят серьезным исследованием, далеким от какой бы то ни было экзотики, эстетической экзальтации и сентиментальности. Он не доверял патентованным «оккультистам», «индусам» и «факирам». И тем не менее, следуя советам друзей, решил встретиться с Гурджиевым.

«Моя первая встреча, — вспоминает он в своей книге «Фрагменты неизвестного учения», — произошла в небольшом трактирчике на окраине Москвы, на шумной улице. Я увидел человека восточного типа, уже немолодого, с черными усами и пронзительным взглядом. С самого же начала мне бросилось в глаза несоответствие между ним и окружавшей его обстановкой. Я еще был полой восточными впечатлениями, и этот человек с лицом индусского раджи или арабского шейха, которому так пошел бы золоченый тюрбан или белый бурнус, был как-то не к месту в этом кафе, где собираются мелкие лавочники. В своем черном пальто с плисовым воротником и черном котелке он производил неожиданное, странное и почти тревожное впечатление ряженого. Это было тягостное зрелище: передо мной сидел человек, явно выдававший себя за кого-то другого, а я должен был делать вид, что ничего не замечаю. Гурджиев говорил по-русски плоховато, с сильным кавказским акцентом, и этот акцент, с которым мы привыкли связывать что угодно, кроме философских идей, еще больше усиливал впечатление необычности происходящего.

Не помню, с чего началась наша беседа, кажется, мы говорили об Индии, эзотеризме и школах йоги. Я понял, что Гурджиев много путешествовал, побывал и в таких местах, о которых я знал только понаслышке, хотя мне тоже хотелось бы их посетить. Мои вопросы не только не смущали его — мне казалось, что он вкладывал в каждый ответ больше, чем от него требовалось. Мне понравилась его манера говорить — осторожная и в то же время точная…

Он объяснил мне, чем занимается в Москве… Из его речей следовало, что его работа носит по преимуществу психологический характер…»

О ЧЕМ же говорил этот арабский шейх в черном пальто и черном котелке, когда не корчил из себя торговца коврами, нефтяного короля из Баку или факира? Он говорил — с акцентом, который для нас, французов, похож на выговор какого-нибудь комедийного выходца из Оверни, да еще сознательно подчеркивая этот акцент, — о вещах с виду самых простых. Но его точка зрения на эти вещи оказывалась совершенно неожиданной. Успенский подробно излагает суть его речей в своей книге, так что нам нет необходимости повторяться. И все-таки иные из фраз, приведенных в «Фрагментах неизвестного учения», невольно приходят мне на память: ведь ученики Гурджиева слыхали их и в Москве в 1914 году, и в Тифлисе в 1919-м, и в Фонтенбло в 1923-м, а потом в Лондоне, Берлине, Нью-Йорке, в Париже на улице Колонель-Ренар, на террасе «Кафе де ла Пэ» или на Плас де л'Опера.

— Перед тем как говорить о психологии, мы должны ясно понять, чем занимается эта наука и чем она не занимается. Истинный объект психологии — это люди. Но о какой психологии может идти речь, если мы имеем дело не с людьми, а с машинами? Для изучения машин нужна не психология, а механика, вот почему мы и начнем с механики. И когда-то у нас еще дойдет дело до психологии…

— Человек может перестать быть машиной. Но для этого ему нужно прежде познать себя как машину, убедиться, что он — всего-навсего машина, безответственная машина. Человек отвечает за свои поступки, а машина не отвечает. Так вот,вы пока еще безответственны.