Чтение онлайн

Широко раскрыв свои летательные руки и золотисто-желтые глаза, они каждый полдень следят за происходящим, и не существует наблюдателя, кто был бы проницательнее и зорче этих великанов.

Прошагает ли человек, пролетит ли птица малая, пробежит ли лань, прокрадется ли зверь хищный к поляне, пропоет ли ветер, сдувая цветы опадающей акации – ничто не останется неуслышанным, незамеченным от горящего взора словно солнцем опаленных орлиных очей…

Призирая лесные толки, события и потрясения, воины орлиной армии в необходимый момент становились совершенно неожиданно участниками, влетая, словно огромный вихрь , в море страстей, и так же молниеносно, в одно мгновение, по зову команды, покидали поле сражения.

Так и теперь, едва позвучал первый охотничий рог, и олени, тревожно поводя своими ветвистыми коронами, заслышав приближение непрошенных гостей, напрягая стройные ноги, запрыгивая в кустарные чащи, а небо уже на миг оказалось заполнено могучими крылатыми войсками.… Ибо не приветствует хищная птица чуждое ее оку внедрение в родную местность, и будет следить долго, настолько долго, насколько необходимо орлиная армия за виновниками нарушенного покоя и тишины.

***

Тихая гармония порою

Равносильна миру и покою,

Будь с природой в радостном союзе

И, скрепив духовной дружбой узы,

Никогда не будешь потревожен

Ты любым врагом, тебе возможным.

***

Правду говорили мудрые вороны, да и Ворланд – Глашатай, Смоляной Летописец, что восседал сейчас в расщелине дряхлого ясеня и настороженно следил за началом охотничьего похода. Темное сомнение терзало его вороний дух, но отказывался Ворланд, что где-то там бродит одинокий силуэт, кутаясь в черный плащ, в сгущавшей краски тьме…

В сгущавшихся сумерках охота затянулась.…Но он умел ждать. Великая сила терпения была у Торонты, не победить ее было ничем. Долгое вынашивание планов, измотавших вконец беспокойный дух его, занятый всецело идеей возмездия, наконец было вознаграждено. Длительным был процесс подготовки, но множество задумок переполняло этот период. И нашелся окончательный ответ на вопрос, хоть и весьма неожиданный.

***

Возмездия нагрянул вмиг черед,

Кто погубил чужую жизнь, к тому оно придет.

Томительный закат, мучительный восход,

Но месть любого вмиг найдет.

Умри, звезда моих иллюзий,

Я с местью век живу в союзе,

Кто выпьет яд моих страстей,

Того постигнет ход смертей….

«Умерли мои часы. Нечего следить за сбегающим временем. Остается только ждать. Все свершится, возмездие настигнет виноватых, миссия будет выполнена.

И перья нужно наточить, либо же слетать за новыми. Мои собственные, вороньи, не подойдут: слишком уж лохматится кисть от них, повесть следует вести аккуратно, твердым кончиком, чтобы слова шли твердо, уверенно, а буквы выстраивались в стройную канву.

В небе иногда происходит множество событий, захватывающих более, чем то, что видишь, ходя по земле. Однако же здесь уместно разделение, поскольку я не любитель никаких смесей. Все должно иметь свою эстетику.

Есть у меня две шишки – сосновая и еловая. В первой смолы больше, из нее тушь можно выделять весьма живописную и сочную, а вторая словно рождена для того только, чтобы вырисовывать дивные узоры на древесине, отчего письмо оживляется, обогащаясь иллюстрацией. И каждый день я использую иную, отличную от той, что брал в прошлый раз. Вот это и называется «разделять».

А позднее, часа через три или более, можно складывать, тасуя регулярно деревянные карточки.

Сложил сегодня я из древних знаков скандинавское предупреждение – не желаю, чтобы оно сбылось, однако сбывается все, что предначертано нам свыше, значит, и этого прогноза нам не миновать, о, жизнь…

А посему мне остается только терпеливо ожидать полуночи, ведь когда, как не в это время свершаются все прогнозы, мрачные, а может, радостные, либо же печальные, кровавые, или же счастливые…

Звезды не согласны. Не согласны деревья, облака, цветы. Небо – против. Да что небо! Я – протестую.… Прости меня, друг мой, я лишь прочитаю молитв, посвященную твоей сложной судьбе, по окончанию сего дня.

Ибо никто не желает пленения Мрачной тучи, но – да свершится же его отмщение, скоро ли, поздно ли…»

Гордый, можно даже сказать, полный холодного достоинства уверенности в своей силе и своей идее – да, этот взгляд металлических глаз не давал покоя и так раздражал двух здоровенных мускулистых догов.

Они тащили его по грязной, вымокшей дороге, кидали сотню, а может, и тысячу раз головою вниз, прямо туда, в эту склизкую, еще не просохшую после дождя почву, добавляя к этому пинков, толчков и грубой ругани.

Кровь, запекшаяся местами на висках, а кое-где стекавшая просто, подобно карминово-гранатовому соку вина, с черных, спутанных волос, оставляла следы на лесной тропе, но и она не застилала взгляд, не мешала смотреть ему прямо, с ощущением духовного превосходства над двумя солдатами.

Охотничьи псы лишь физически владели телом Торонты, но морально – он остался на правах победителя. Пристальным и весьма спокойным взором прощупывал он двоих силачей-догов, скользил по ним проницательными глазами, ни разу даже не моргнув, останавливаясь периодически на стройных ногах, широких плечах и мускулистых телах, и снова переходя на их искаженные неистовством и яростью лики.

Путь у них долог, утомителен, пройти его – весьма тяжелое бремя. Следовало пересечь всю западную лесную полосу, перейти два раза вброд, поскольку, именно по вине сырой и довольно влажной в этом году осени, ручьи и реки даже не собирались еще мелеть, словно негодуя по поводу скорого прибытия зимы.

Шли мрачною, уверенной поступью – да и что ж было делать? За выполнением задания грядет следующее, затем – долгожданный привал, возможно, скупая награда с человеческих рук в виде костей или иных останков очередной жертвы, павшей на охоте. Такова она, жизнь…

***

С полураскрытого края рта оскаленной в ухмылке пасти скользнула по плечу капля слюны и канула в бездну оврага, откуда частые падения отражали гулкое, поражающее слух эхо…

Торонта брезгливо поморщился. Ужасная штука – бешенство, хорошо, что он не страдает и не страдал никогда этой болезнью, как эта псина, да-да, сейчас он склонится к его плечу, да-да, давай, салдафон*, что же ты мне собираешься сказать?