Муха с капризами (с илл.)
Шрифт:
И вдруг — писк! Запищал один, второй, третий воробьишка.
«Ой, пустите! Караул! Спасите!»
Воробьи поднялись и наутёк. Полетели в огород. Поглядели — и глазам своим не поверили. На тех самых чудищах, от которых они убежали, сидят старые воробьи и как ни в чём не бывало почёсывают носами крылышки.
Старый воробей — тот самый, с выщипанным хвостом, — спрашивает:
«Ну что, вернулись уже из лесу? Как вам понравились ягоды, чир, чир, чир? Видно, не всем они впрок пошли, чир, чир, чир!»
Молодым и крыть нечем. Больше они в лес уже не летали.
Как-то полетели воробьи на мельницу клевать рассыпанное зерно. Что-то их спугнуло. Они взлетели и спрятались у мельника в саду. Рос в этом саду старый ясень. На нём было гнездо скворца. В такой деревянной будочке, прибитой к дереву. На дощечке перед скворечником сидел скворец. Он вертел хвостом и сам вертелся, как полагается скворцу. Заметил воробьёв и начал напевать:
«Чижик-пы… где ты бы… Чижик-пы… где ты бы?..»
Хоть он и старательно подслушивал, что люди поют, но всю песенку выучить не сумел.
«Воображала! Думает, наверно, что похож на человека! Похож, как же!» — чирикнул какой-то дерзкий воробушек.
Но скворец, очевидно, не услышал. Он снова повертел хвостом и говорит:
«Этот сырой климат мне вреден! У меня же голос, понимаете? Боюсь потерять свой дивный голос. И вообще пребывание в этой стране для птицы моего круга и с моим талантом… Я уезжаю! В Италию! Ах, Италия!.. Может быть, весной вернусь. Прошу посторожить мой дом. Чижик-пы... где ты бы… гм! Так и есть — уже охрип. До свидания!» — крикнул он, вспорхнул — и только его и видели.
«Лети куда угодно, паяц расфуфыренный! А мы тут останемся!» — крикнули вслед ему воробьи.
А бесхвостый воробей чирикнул:
«Когда вернёшься, найдёшь в своём доме два-три приличных воробьиных семейства».
И в тот же вечер на совещании бесхвостый воробей спросил молодых:
«Ну как, собираетесь покидать родную землю?»
«Никогда! Тут нам надо жить и умирать!» — дружно отвечала молодёжь.
А один крикнул:
«А с человеком можно поладить?»
«Его даже приручить можно!» — пробормотал бесхвостый воробей и одним глазом покосился на воробьиного патриарха.
Но старейший воробей и на этот раз ничего не сказал и сразу же закрыл собрание, потому что дождь лил не на шутку. А у старика был ревматизм, и в ненастье у него всегда ломило в правом крыле. Только по дороге на чердак он шепнул Бесхвостому:
«Набрались ума, ребятишки! Порядочные воробьи выросли, чир, чир, чир!»
«А когда мы им покажем ручного человека?» — спросил Бесхвостый.
«Когда настанет время, чир! — осадил его старец. — Ох, и замучил меня этот ревматизм!» — простонал он и зарылся с головой в солому, которой полно было на чердаке.
На другой день тоже шёл дождь.
И на следующий лило как из ведра. И так — каждый день. Собрания на тополе становились всё печальнее. Все жаловались, плакались, пищали. И ниоткуда ни совета, ни помощи! Ведь воробьиный старейшина носа не показывал — так и сидел на своём чердаке. Только Бесхвостый летал к нему и сообщал обо всем, о чём говорилось на сборищах.
«Если дальше будет так холодно, мокро, пусто и голодно, мы все пропадём, — убеждал он старца. — Не для чего откладывать!»
Патриарх всё выслушивал, кивал головой, жаловался на ревматизм. Но не давал ни советов, ни приказа.
И вдруг однажды утром — солнце! Небо чистое! Туч — ни следа! Старейший воробей вызвал к себе Бесхвостого.
«Сегодня выступаем! — говорит. — Сбор! И сразу же в путь!»
Бесхвостый долго собирал стаю. Уговаривал, подгонял. Наконец полетели. Старейшина — впереди. Летят. Пролетят немножко и садятся на озимь или на кусты. Ведь воробей — летун неважный: махнёт несколько раз крылышками и уже не прочь отдохнуть. На каждом привале — совещание. Все хотят узнать, куда они направляются. А воробьиный старейшина словно и не слышит, что вокруг творится. Молчит. Только почёсывает пёрышки на своём больном крыле и время от времени шепчет Бесхвостому:
«Поторопи ты молодёжь! Нам надо до вечера быть там. А ведь ты знаешь, сколько ещё осталось лететь».
Поднялись, полетели дальше, снова опустились в кусты. Минутку поговорили и снова в путь.
Наступил полдень. Солнце всё жарче. Воробьишки едва уже машут измученными крыльями. А старейший воробей всё подгоняет их и подгоняет, торопит и торопит.
И что ж удивительного, если на последнем привале воробьи взбунтовались. Случилось это в облетевшем саду возле беленького домика, у самой дороги.
«Не тронемся отсюда! Чир, чир, чир!»
Бесхвостый летает от одного воробья к другому, объясняет, уговаривает. Никакого толку! И слушать не хотят. А тот вертопрах, который у молодых верховодил, выскочил, заорал:
«За мной!»
И полетел в огород. Воробьи сели на мак. Бесхвостый подскочил к старейшине:
«Что будет? Что будет?» — ахает.
«Дай им немного подкрепиться, — успокаивает его старец. — Долго они тут не задержатся».
Едва он это произнёс, как вдруг — бах! Выстрел!
«Спасайся кто может!» — закричали воробьишки и наутёк.
«За мной!» — крикнул воробьиный старейшина и повернул перепуганную стаю прямо к городу. А город уже виднелся вдали.
Около кладбища старик ещё раз повернул и совершил круг над огородами, возле казарм. Бесхвостый подлетел к нему и спрашивает:
«На ясень или на липу?»
«На липу, понятно, что на липу! И подгоняй задних, чтобы никто не отстал по дороге».
Наконец-то! Старейший воробей уселся на самой верхушке липы. Остальные воробушки — измученные, запыхавшиеся — расселись на ветках. А Бесхвостый всё носился. Летал вокруг дерева, успокаивал, мирил тех, которые ссорились из-за места. Каждый хотел сидеть как можно ближе к старцу, чтобы лучше слышать, что он скажет. Бесхвостый урезонивал, уговаривал, а тех, на кого слова не действовали, щёлкал по лбу. Наконец порядок был установлен.
«Готово?» — чирикнул воробьиный старейшина.
«Вроде да! — отвечал Бесхвостый. — Можно начинать!»
Воробьиный патриарх как следует откашлялся, вытер клюв о ветку, пересел туда, где меньше дуло, и чирикнул:
«Тихо!»
Гомон внезапно оборвался. Старец ещё раз прокашлялся, уселся поудобнее и начал:
«Воробьиный народ!»
«Слушайте, слушайте! Слушайте! Чир, чир, чир!» — зазвенело в ветках.
«Воробьиный народ! — повторил старец и откашлялся. Снова вытер нос об ветку и продолжал: — Вы научились уже многому!»