Муха с капризами (с илл.)
Шрифт:
У него были совершенно определённые музыкальные вкусы. Он обожал звучные, ритмичные марши. Была у нас даже пластинка — какой-то залихватский марш, — которая на домашнем языке называлась пластинкой Душека. Стоило её завести, Душек был тут как тут. Он подсаживался как можно ближе к патефону и слушал. Потом начинал подпевать. Он лизал нам руки, лица, чтобы завели ещё раз. А вообще он терпеть не мог нежностей. Когда пластинка останавливалась, подталкивал её лапой. Скулил, повизгивал — умолял, чтобы её снова запустили. Ради этого марша забывал обо всем, даже о своих загородных экскурсиях!
Любовь к военной музыке и заставила Душека расстаться с нами навсегда.
Вот как это было. В наш городок вошёл полк с оркестром. Он остановился у нас на один день по пути на летние маневры. Поутру всё живое помчалось на площадь, где должен был состояться парад.
Понятно, не обошлось и без Душека.
Площадь — небольшая, как полагается в маленьком городке, — была запружена любопытными. На тротуаре около аптеки стояло командование полка, городской голова и местная знать. Настроение было торжественное и приподнятое. Внезапно грянул духовой оркестр. Душек ошалел. Он кинулся вперёд. Растолкал каких-то женщин. Сунулся под ноги какому-то деду с зонтиком — так, что тот во всю длину растянулся на улице. Кто-то пнул Душека ногой. Пёс выскочил на тротуар прямо из-под ног марширующих солдат. Подбежал к трубачам, к тем, у которых были самые большие и самые громкие трубы, и как запоёт! Громко, пронзительно! Никогда в жизни он ещё так не голосил. Он прямо-таки заглушал оркестр. Ничего не было слышно, кроме его душераздирающего воя.
Скандал! Городской голова изменился в лице. Такой позор для всего города! Что же это такое? Тут праздник, торжество, а пёс воет, словно по покойнику. Капельмейстер в ярости. Музыканты дуют в трубы, а сами стараются пнуть ногой пса, который вертится у них под ногами и воет как бешеный. Кто-то кинулся ловить Душека. Но куда там! Пёс вертится вьюном, увёртывается и «поёт». Ах, как он тогда пел!
После парада Душек вернулся домой измученный, избитый, истерзанный. Съел всё, что нашлось, и исчез. Больше он никогда не возвращался.
Он пошёл за полком. Красота военного марша увлекла эту художественную натуру. И Душек стал странствующим артистом.
Если вы когда-нибудь увидите такого пса — лохматую дворняжку, которая бежит перед военным оркестром, подняв остаток хвоста, словно отдавая честь, и воет, когда оркестр начинает играть марш, присмотритесь к ней получше. Я не ручаюсь, что это не мой Душек. И предупреждаю вас, чтобы вы его не трогали и не звали к себе. Ахнуть не успеете, как он слопает у вас в доме решительно всё, начиная от шнурков и кончая роялем.
Муся
Душек порой умел быть таким ласковым, что его, как говорится, хоть к ране прикладывай. Понятно, когда ему приходила охота. Случалось это, не отрицаю, весьма редко. Но зато, когда у Душека бывали добрые дни, это был не пёс, а просто чудо! Смотрел он в глаза с такой безграничной преданностью, с такой любовью, что, казалось, скажи ему:
— Душек, прыгай в огонь!
Он лишь спросит:
— В духовку или прямо в печку? — и из пламени покажется только виляющий обрубок хвостика.
В эти хорошие часы Душек ходил со мной по городу. Не отходил от меня ни на шаг. Ни капельки не интересовали его собаки, играющие в салочки возле фонаря на рынке. Мясные лавки он даже не удостаивал взглядом. Проходя возле колбасной, смотрел в небо и считал голубей, серебряными каплями переливающихся в небесной лазури.
Образец собачьей добродетели, верно ведь?
Вот однажды идём мы с Душеком с почты. Свернули в уличку, где был когда-то францисканский монастырь.
В старинном здании монастыря давно разместилась школа. В костёле редко служили. На одинокой, стоявшей рядом звоннице уже не было колоколов. Но редко на какой колокольне бывало столько грому и звону, как на этой онемелой звоннице! И в окнах, и под островерхой крышей, под самым шпилем, и в нишах, и там, где просто выпали кирпичи из обветшалых стен, с незапамятных времён гнездились галки. Тьмы и тьмы галок!
Орали эти чёрные тучи на весь город. Всюду их карканье было слышно. Ранней весной, когда галки-молодожёны искали квартиры с удобствами, людям, проходившим по монастырской улице, приходилось кричать — не было другой возможности понять друг друга.
И тогда начальник почты, ворчун и брюзга, старый холостяк, который никогда в жизни не искал ни для себя, ни для жены, ни для своих будущих детей квартиры с удобствами, время от времени отворял форточку, высовывал руку, вооружённую допотопным пистолетом калибром с добрую пушку, и палил дробью в небо. Очевидно, чтобы распугать галок. Но галки не обращали ни малейшего внимания на неуместные выходки этой маринованной селёдки. У них были на уме слишком важные дела, чтобы обращать внимание на человека, у которого вместо сердца в груди губка, пропитанная уксусом и желчью!
Я любил наблюдать за галками. Они были всегда в движении, в полете, в хлопотах и трудах. Нелёгкое дело воспитать, а особенно выкормить прожорливое потомство. Я восхищался предприимчивостью галок, их отважными экспедициями за кормом для малышей. Нравились мне они, эти галки.
Вот и на этот раз я на минутку остановился перед монастырём. Гляжу на звонницу. Вдруг слышу писк. Оборачиваюсь. Душек кого-то терзает. Я отнял у него жертву. Галка. Вернее, галчонок. Пёс, видимо, порядком придушил его — птенец был едва жив. К счастью, Душек не успел всё же ни перегрызть галчонку горло, ни вырвать едва прорезавшиеся крылышки.
Положил я галчонка в шапку и бегом домой. Вот так, вырвавшись из пасти Душека, и пришла к нам наша Муся.
Спас я галчонка. И тут только начались настоящие заботы. Ведь Муся хотела есть. Совершенно естественно! Однако никто из нас даже не представлял себе, чем можно кормить галочьего младенца. Катерина была того мнения, что молоко ещё ни одному ребёнку вреда не причинило. И сунула Мусе в рот булку, намоченную в молоке. Беда! Сущая беда! Бедный галчонок после этого угощения стал поразительно похож на двуногий скачущий фонтан!
Дали булку без молока. Тоже немногим лучше.
Попробовали кормить зерном. Полное фиаско!
Что же делать? Стал я рыться в разных умных книжках про птиц. Вычитал я там, сколько у галки перьев в хвосте и какой длины у неё пищеварительный тракт. Но что должно находиться у молодой галки в этом пищеварительном тракте, чтобы она не подохла с голоду, — об этом, увы, не было ни словечка!
Припомнилось мне, что видел я, как старая галка несла своим птенцам что-то вроде дождевого червя. Отлично, думаю. Попробуем дождевых червей.