Мухи
Шрифт:
Девочка, придерживая двумя пальчиками, медленно тащила к ямке гроб. Он был сделан из разрезанной пополам морковки, выдолбленной, как лодочка. В морковке, брюшком вверх, покоилась дохлая муха.
— Раба божьего, — сказал мальчик. — Бр-бр-бр, раба божьего.
«Он ее отпевает», — догадалась Саша и поежилась. Жутковатый сорокоуст для мертвого насекомого.
Муха в гробу ворочалась с бока на бок.
— Странные у вас забавы, — сказала Саша.
Девочка сердито цыкнула.
— Раба божьего, бр-бр-бр…
Морковный гроб опустился в ямку.
На Радоницу Саша навещала кладбище, и ее ужаснула просевшая могильная насыпь. Там, внизу, провалилась крышка домовины, и грунт засыпал дядю Альберта, его сомкнутые веки, его впавший рот, и черный костюм в полоску, и дурацкие туфли…
— Высыпь туда, — сказал мальчик, протягивая Саше горсть земли.
Она механически приняла эту сухую, с травинками, землицу. Она думала о настоящей могиле, о настоящем, таком ненадежном гробе. Вытянула кулак над ямкой, разжала, словно посолила морковь. И дети повторили ее жест. Земля присыпала муху.
— Царствие небесное, — сказал мальчик.
— Земля тебе пухом, — сказала девочка.
— Доча, ты идешь?
— Пока, — пробормотала Саша, отступая от диковатой панихиды.
«Весьма необычные развлечения у молодежи», — подумала она, вытирая ладонь о джинсы. В дом нельзя нести кладбищенскую землю.
«Лучше бы сидели в соцсетях, как все нормальные дети».
Саша подхватила сумки. Папа приотворил фиолетовую дверь.
Мама бегло перекрестилась и сказала:
— Не терпится, чтобы ты увидела свою комнату.
Порог подъезда украшала мозаика, красные латинские буквы «Salve».
— Утешение? — неуверенно перевела Саша. И переступила порог.
3
Внутри
Прежде ей не доводилось бывать в таких подъездах.
Она снова подумала о музеях, о советских фильмах, о сериале «Место встречи изменить нельзя», который любил дядя Альберт.
Две лестницы делили коридор на равные части. Одна, бетонная, парадная, вела вверх, вторая, металлическая, — куда-то в полуподвал. Здесь было чисто и прохладно, пахло парным молоком и гипсом. Саша ходила на курсы лепки и помнила запах гипса.
В вестибюле висели почтовые ящики, шесть подписанных ячеек. Стены покрывала карминно-розовая шпаклевка. Своды укрепляли балки на массивных пилястрах.
— Ого, — сказала Саша.
Площадка первого этажа была широкой, полутемной, облицованной узорчатой кафельной плиткой. В стороны убегали два длинных тамбура, заканчивающиеся квартирными дверями. Всего по две квартиры на этаже.
Лампочка в зарешеченном плафоне контрастировала со старомодным убранством потолка: пышные филенки, лепной карниз, искусственные гроздья винограда по углам. Фигурные балясины обвивали лозы.
Алексины поднялись по двухмаршевому лестничному шлюзу на следующий этаж. Мама зазвенела ключами. Их новая квартира находилась в тупике тамбура справа. Железная дверь, а над ней — пустой проем, оконце, оставшееся, видимо, от прежних дверей с полукруглой верхушкой. Впрочем, забраться в него могла бы лишь кошка-верхолаз.
«Дверка для животных наоборот», — отметила Саша, шагая за родителями.
Она подумала обо всех тех людях, что жили тут до нее, сотнях теней, проходивших через тамбур. О гробах, которые выносили родственники из квартиры…
Мама поправила ногой резиновый коврик, щелкнула замком.
— Добро пожаловать, — сказала она.
Коридор мог бы считаться дополнительной комнатой, таким широким он был. Первая дверь вела в огромную ванную, совмещенную с туалетом, вторая — в чулан. Впереди находилась кухня, светлая и уютная. Все это бросалось в глаза частями, фрагментами: побеленный потолок где-то в поднебесье, потертый паркет на полу, обои в чайных плесках. Газовая печь была старой, с пожелтевшим и жирным экраном духовки. Стол, стулья, ящики над печью достались от прежних жильцов, зато холодильник — их, из дома дяди Альберта. Мама всунула штепсель в розетку, холодильник, как давний друг, приветливо заурчал; соскучился по электричеству. Два месяца мебель и техника Алексиных хранились в папином гараже.
— Впечатляет, да?
Мама посторонилась, позволила дочери пойти по коридору налево. Паркет поскрипывал. Здесь можно было рассекать на велике, если бы не высокие пороги межкомнатных дверей. Вот и ее велосипед, прикорнул в коридоре.
Гостиную захламляли нераспакованные свертки, пакеты, узелки. Стояла под пленкой полиэтилена мамина софа, привыкала к новому месту. Зеркало трюмо отражало новую для него обстановку.
— У нас есть балкон! — радостно сообщила мама, открывая дверь в облупившихся чешуйках краски. Ветер притащил в квартиру запах тины и полевых цветов.
— Завтра съездим в магазин и выберем обои, — предупредительно сказала мама; Саша смотрела на вздувшиеся ромбики, на темные пятна у плинтусов, последствия потопа.
Щиколотки охлаждал сквозняк. Попискивали плохо пригнанные доски.
— А кто тут жил раньше? — спросила Саша.
— Какая-то старушка, — пожала плечами мама.
Саша оглянулась на дверной проем, за которым угадывалось изножье ее кровати. И улыбнулась невольно.
— Заходи, — подбодрил папа.
Что же, эта спальня была больше ее прежней в два раза, из-за чего кровать казалась детской. На обоях, вылинявшие, едва различимые, закручивались спиралями виноградные усики. Из стены проклевывались головки дюбелей. Когда-то они придерживали полки или картины.
Родители ждали ее реакции. Она еще полминуты изучала пыльную дешевую люстру, окно в дубовой раме. Батарею, нуждающуюся в малярной кисти. За стеклом зеленела степь.
— Мне нравится, — произнесла Саша наконец. — Очень нравится.
Мама заулыбалась, будто у нее груз с плеч упал.
— Ну, — сказал папа, — свет, водопровод, все работает. Осталось подключить телевизор. Где он у нас?
«Искупает вину, — подумала Саша, — за то, что полюбил другую. За то, что меня воспитывал посторонний мужчина».
Папа ушел в гостиную, а Саша обняла маму. В квартире, которую они научатся считать своей, обустроят, пометят. Белая полоса, череда счастливых дней, месяцев, лет.
Мама сглотнула слезы, чмокнула в макушку:
— Ох, доченька.
— Все будет хорошо, мам.
Телевизор гаркнул дружным хохотом юмористической передачи, резкий звук всполошил рассевшихся на карнизе голубей.
— Сможете смотреть Малахова.
— Спасибо, Вадик. — Мама потянулась к отцу, замешкалась и неловко похлопала его по руке. — Спасибо тебе.