Чтение онлайн

Честно говоря, я там много что пробовал, но как-то специально и не пытался запоминать.

— Это пончики такие, — с лукавой улыбкой подсказала Таня.

Налетел ветер, я аж поёжился. Хоть и был конец лета, но сегодняшний день под конец испортился и стал хмурым и холодным. Прошёл дождь и было сыро. Хорошо, я заехал домой за подарками и хоть куртку надел, а не то продрог бы весь.

В подтверждение этому огромная капля скатилась с дерева и попала мне за шиворот.

Бр-р-р-р… дубарина какая!

Таня звонко рассмеялась и, словно невзначай, легонько зацепила соседнюю ветку прямо надо мной. Целое облако мелких холодных брызг накрыло меня. Я вежливо улыбнулся, Таня проказливо расхохоталась.

— Муля приехал! — из затянутой плющом и диким виноградом альтанки вышел Вениамин Львович и с радостной улыбкой помахал мне. На нём была точно такая же, как у меня куртка. И жёлтый вязанный жилет с растянутыми петлями.

Я протёр глаза. Кажется, где-то я уже это видел.

— Модест Фёдорович приехал, — сказала Дуся, словно между прочим, но лицо её при этом было весьма красноречивым.

— Понятно, — буркнул я, — зайду к ним вечером.

— Вечером может быть уже поздно, — наставительно сказала Дуся и демонстративно выставила миску с посыпанными сахарным песком ягодами на стол. — Заодно и пирожков отнесёшь. Через полтора часа будут готовы.

Вопрос был решен.

Так как я мог сейчас на работу ходить по своему усмотрению, всецело занятый якобы подготовкой к приезду братских югославов, то наведаться к Мулиному отчиму — это была правильная идея.

Ох, неладно что-то в Датском королевстве.

Два часа спустя я уже звонил в знакомую дверь, из-за которой раздавался шум. Некоторое время никакой реакции не было, затем послышались торопливые шаркающие шаги, дверь распахнулась, и на пороге застыл растерянный Модест Фёдорович. Вид у него был донельзя сконфуженный и тревожный.

— Муля, — потерянно пробормотал он. Впервые, за время нашего с ним общения, особой радости он не высказал, но я на него был не в обиде: судя по его состоянию — ему совсем не до этого.

— Здравствуй, отец, — сказал я, и, не дожидаясь приглашения, шагнул в квартиру, — тут Дуся пирожков передала. С ягодами. Ещё горячие. Пришлось перед работой зайти. Как ты?

— Хорошо, — поспешно ответил Модест Фёдорович и торопливо отвёл взгляд.

Всё ясно.

— И у меня всё хорошо, — сказал я, поскольку он не спросил.

Кажется, мой ответ Мулин отчим даже не услышал.

— Ты когда приехал? — спросил я.

— Что? А? — словно очнулся Модест Фёдорович и недоумённо посмотрел на меня.

— Приехал, я говорю, когда?

— Так это… ночью…

— Понятно, — сказал я и замолчал, не зная, что ещё спросить.

Повисло молчание.

Я так и стоял с корзинкой с пирожками, словно Красная Шапочка посреди леса. А Модест Фёдорович стоял напротив и ничего не говорил.

­– Отец, — не выдержал я. — Что случилось?

— Что? А? Ничего, — он неприветливо посмотрел на меня.

— Пирожки бери, — я протянул корзинку, — раз даже чаем меня напоить не хочешь, и расспросить, как я там был, в Югославии. Ты хоть плащ мерял? Подошёл.

— Плащ? — переспросил Модест Фёдорович и опять задумался.

Кажется, он даже не понял, что я от него хочу.

— Отец, — опять напомнил о себе я. — Что случилось?

— Всё хорошо, Муля, — таки смог взять себя в руки Модест Фёдорович.

И тут дверь распахнулась и из спальни выскочила растрёпанная, красная Маша:

— Всё хорошо, да?! — закричала она не своим голосом, — ты считаешь, что это всё хорошо?!

Она была в ночной рубашке, на которую набросила халат. Он был не застёгнут, но Машу это, кажется, особо не смущало.

— Маша… — пробормотал полностью деморализованный Модест Фёдорович.

Я обычно держусь подальше от семейных разборок, но тут я понял, что надо вмешаться:

— Маша, что случилось? — сухо спросил я.

— Этот… этот… — Маша аж задохнулась от возмущения, не в силах подобрать эпитет пообиднее, — этот идиот просрал путёвку на курорт! В Гагры!

— Но Маша… — промямлил Модест Фёдорович, — у Людмилы Анисимовны ведь был инсульт. Ей категорически нужно полноценное восстановление. Вот я ей и уступил. Пусть подлечится.

— А мне не нужно?! Мне, значит, не нужно?! — схватилась за горло Маша и заголосила, — у тебя жена беременная, а ты прошмандовкам всяким путёвки раздаёшь! В Гагры!

— Людмила Анисимовна не прошмандовка, — попытался вступиться за коллегу Модест Фёдорович.

— Она — уборщица! — скривилась Маша. — Зачем уборщице в Гагры?!

— Машенька, но уборщицы тоже люди, такие же, как и ты… — попытался проявить дипломатию Мулин отчим, но тщетно.

— Да мне плевать! — взревела Машенька, — я, когда замуж выходила, даже подумать не могла, что буду в трущобах жить, и что меня ниже последней уборщицы ставить будут!

Она громко разрыдалась.

— Машенька! — воскликнул потрясённый Модест Фёдорович, — послушай…

— И слышать не хочу! Если я за стариком молодость просираю — то почему я должна в трущобах жить?!

Я аж присвистнул:

— Ну, нифига себе! А с каких это пор высотка на Котельнической стала трущобами?

— Почему мы должны ютиться здесь?! — взвизгнула Машенька, — скоро родится ребёнок и ему нужны будут нормальные условия! А не это!

— А нормальные условия — это что? — прищурился я.

Но Машенька не ответила — она старательно рыдала.

Мне уже этот концерт надоел, и я просто сказал:

— Отец, пошли ко мне? Ты после дороги устал, тебе отдохнуть надо, а не глупые истерики слушать.

Машенька завыла ещё громче.

— Муля, ты понимаешь, она в положении и гормоны…

— В любом случае человеческий облик терять нельзя — отрезал я, — а то у меня создаётся впечатление, что твоя аспирантка выходила замуж за тебя не по любви, а из корыстных побуждений ради — твоей зарплаты, путёвок на курорты и квартиры моего деда…