Чтение онлайн

Мы с Андреем детально разработаем план, который сводился в основном к следующему: рабочие землечерпательного каравана явочным порядком сокращают рабочий день с одиннадцати с половиной часов до девяти. Явочный порядок заключается в следующем: в особо назначенный день рабочие каравана выходят на работу не в шесть, а в семь часов утра, полчаса обедают и уходят с работы вместо пяти с половиной часов вечера в четыре с половиной. Как только рабочие будут подготовлены, мы сможем назначить день выполнения нашего плана. Накануне этого дня перед концом работ на всех бортах, на всех трубах судов крупными буквами мелом будет написано, в котором часу на следующий день выходить на работу и уходить с неё. Для руководства этой кампанией выбрали комитет с центром на «Викторе Шуйском», где я работал; ответственным организатором кампании или председателем комитета был назначен Андрей. Я же решил оставаться в тени. «Виктор Шуйский» с этого момента стал центром начинающегося в караване рабочего движении.

Когда я доложил комитету о моём плане проведения кампании за сокращение рабочего дня, это вызвало протест всего комитета, который заявил, что нужно ограничиться кружковой воспитательной работой и от активной деятельности отказаться. Я заявил комитету, что эту кампанию я всё равно проведу, даст или не даст на это согласие комитет, что тактика организованных боевых выступлений даст большие политические результаты, чем одно кружковое воспитание. В виду моего категорического заявления комитет принуждён был согласиться с моим планом и разрешил начинать кампанию.

Молодёжь стала действовать довольно решительно и открыто агитировала за уменьшение рабочего дня. Администрация, привыкшая к тихому благополучию, не учуяла опасности и мало обращала внимания на «болтливость» молодёжи.

Работа в гарнизоне «Молодая Гвардия». Налёт на типографию. Бомбы

На керченском гарнизоне не отразились революционные потрясения, происходившие во флоте и в армии; начальство благодушествовало, солдаты не особенно изнурялись службой, и жизнь текла относительно спокойно. Особо от городского гарнизона находился гарнизон крепости. Крепость уже давно потеряла боевое значение, а гарнизон в ней всё же был. Старушка безопасно скалила на море дряхлые зубы устарелой артиллерии, а командир крепости благодушно разгуливал по заросшим валам в расстёгнутом мундире. При таком положении нетрудно было установить связи с солдатами. Благодаря отсутствию военных работников расширенную работу развернуть не удалось, и пришлось ограничиться небольшими группами. В казармы ходить не приходилось — солдаты обычно сходились вечером на «Митридате», где мы вели политические беседы, не намечая пока никаких больших задач. В крепости пришлось побывать. Работа там оказалась сложнее: крепость находилась под наблюдением крепостных жандармов, отлучки из крепости разрешались только днём, и потому беседы приходилось вести в самой крепости.

В помощь мне для постоянной связи с гарнизоном были даны три девушки-школьницы лет по пятнадцати. Эта тройка работала под кличкой «Молодая гвардия» и оказала огромную пользу в военной работе, будучи связью надёжной и подвижной — слишком молодые, чтобы их заподозрить в серьёзных делах, они без задержки проникали во все казармы, снабжая солдат литературой и прокламациями, передавая им партийные указания и собирая информацию о ходе работы среди солдат и о их настроениях. «Молодая гвардия» была рабочим аппаратом проводимой мной в гарнизоне политической работы. Две сестры — Аня и Бела Розенберг — и третья, к сожалению, фамилию забыл, всегда ходили «тройкой» и были активнейшими из учащейся молодёжи. Работа в гарнизоне значительно облегчила позднее развернувшуюся борьбу рабочих за свои требования.

Одним из больших недостатков работы керченской организации было отсутствие хорошо оборудованной типографии. Шрифта немного было, был и печатный станок, но весьма плохого качества, вследствие чего приходилось прибегать к помощи гектографа. Необходимо было во что бы то ни стало улучшить нашу типографию. Поговорили с «техниками» и решили сделать налёт на одну из керченских типографий. Облюбовали шрифт и «бастонку» и в одну из тёмных ночей успешно проделали сию операцию: получили около восьми пудов шрифта и «бастонку».

«Дерзкий грабёж» типографии всколыхнул все керченские полицейские и жандармские власти, которые переворачивали вверх дном все известные полиции места и кварталы, однако следов украденного не нашли. «Техники» напечатали на новой машине на шёлковой материи программу партии, которую потом поднесли мне в подарок. Так к встрече первого мая организация усилила в значительной степени свою типографию.

Охранка, находившаяся в первом полицейском участке и руководимая приставом Гольбахом, особенно неистовствовала в поисках следов типографии. Пристав Гольбах был знаменит тем, что его однажды молодёжь поймала на окраине города, разоружила и заставила плавать по дорожной пыли в своём белом кителе. Гольбах барахтался на животе, а потом на спине по мягкой пыли. После этой операции его заставили влезть на перила моста и петь петухом. Считая, что эту процедуру заставили его проделать революционеры, он объявил себя их беспощадным врагом, а также стал во враждебные отношения к приставу второго участка Гвоздёву, в районе которого произошло это позорное для него событие.

Гольбах получил донесение об одной из наших конспиративных квартир, которая находилась в районе второго участка, и решил «утереть нос» Гвоздёву, накрыв в его же присутствии конспиративную квартиру. Налетели поздно вечером. Среди легальной литературы в квартире находилась и нелегальная. Гвоздёв, понимая, что в случае малейшего успеха обыска Гольбах использует этот успех против него, решил принять все меры, чтобы этого не допустить. Он поставил своих помощников на просмотр литературы, а сам начал рыться в столах, а Гольбах занялся розысками типографии. В это же время, копаясь в книгах, помощники Гвоздёва старались завалить легальными книгами найденную ими нелегальную литературу. Гвоздёв, найдя в одном из шкафов пачку прокламаций, сунул их себе за штаны. Типографии Гольбах не нашёл, потому что её там и не было. По окончании обыска Гвоздёв вежливо сказал Гольбаху:

— Напрасно себя утруждаете: в моём участке наблюдение поставлено прекрасно. Типографию нужно искать в первом участке.

Гольбах с досады арестовал старуху хозяйку и дочь, которых на другой же день выпустил.

Так соревнование двух полицейских сослужило нам службу: попади Гольбаху нелегальная литература и прокламации, ему, несомненно, удалось бы результаты обыска расширить и наделать организации больших неприятностей.

Заведующий подпольной типографией, обеспокоенный усиленными розысками полиции, потребовал от организации бомб для охраны типографии. Удовлетворить это требование было невозможно, потому что бомб не было и никто не умел их делать. Решили опросить у местных анархистов, но бомб у них не оказалось. Рецепт они нам всё же дали. По этому рецепту мы с хозяином моей квартиры приступили к изготовлению бомб: Василий отлил несколько круглых оболочек, затем мы из бертолетовой соли и горючей серы сделали смесь, вставили в бомбы капсюли с кислотой, которые при толчке должны были разбиться. Смесь от кислоты должна была воспламениться и произвести взрыв. Бомбы долго лежали в типографии, как «грозное» оружие против налёта полиции, которой даже какими-то судьбами стало известно, что у социал-демократов типография вооружена бомбами. Наконец кто-то из «техников» решил испытать действие бомб, пошёл за город и с высокой скалы бросил бомбу и затаённо ждал взрыва. Капсюль разбился, но вместо взрыва через пробку повалил серый вонючий дым, а взрыва никакого не произошло. Так всё содержимое бомбы изошло серым вонючим газом. Таким образом «грозность» бомб ликвидировалась, и мы вооружили наших «техников» тупоносыми допотопными Смитами.

За девятичасовой рабочий день

Подготовка к завоеванию девятичасового рабочего дня шла довольно успешно. Было вовлечено в это дело значительное число не только молодёжи, но и стариков. По проверке оказалось, что на каждом судне мы имеем небольшую активную группку, сколоченную на лозунге девятичасового рабочего дня. Машинные команды серьёзно заинтересовались этим делом и были готовы «попробовать». Навалились на стариков, те твёрдо заявили:

— На забастовку не пойдём.

— Так мы же и не хотим забастовки, — напирала молодёжь, — мы хотим просто работать девять часов и только, без всякой там забастовки.

Старики крепились, однако некоторые сдались:

— Если без забастовки, то давай. Ну, а если в случае вздумаете чего… так мы вам не помощники. Молодёжь уговаривала стариков не трусить.

— Мы не трусим. Нам что? Лишь бы без политики.

Через два дня решили начать кампанию. Молодёжь волновалась. Волновался и я, опасаясь, что вся наша затея может быть сорвана, если это выступление выльется в неподготовленную стачку.

Вечером на всех судах, на бортах и на трубах появились крупные белые надписи: «Завтра выходить на работу в семь с половиной часов утра». Администрация смотрела на эти надписи как на озорство, а боцманы, ругаясь, заставляли матросов стирать заляпанные трубы и борты судов.

Я решил в проведение кампании активно не вмешиваться, предоставив комитету молодёжи проводить это дело; поэтому решил на утро запоздать до семи часов. К семи часам пришёл к месту работы и увидел интересную картину.