Мусаси
Шрифт:
– Не убегай! Я не сделаю ничего плохого.
– Отпустите меня!
– Если ты сядешь рядом.
– Я… Я сейчас подам сакэ.
– Я не хочу пить.
– Мать рассердится, если его не будет на столе.
– Она мило беседует с Тодзи в другой комнате.
Сэйдзюро хотел прижаться щекой к лицу Акэми, но та резко отвернулась и отчаянно позвала на помощь:
– Мама, мама!
Он выпустил ее, и девушка стрелой умчалась на заднюю половину дома.
Сэйдзюро был раздосадован. Он чувствовал себя одиноко, но не хотел насильно навязываться Акэми. Он растерянно проворчал, что идет домой, и тяжело затопал к выходу. С каждым шагом лицо его наливалось кровью.
– Куда вы, молодой учитель? Уже уходите?
Око внезапно появилась за спиной Сэйдзюро и обняла его. Он заметил, что волосы у нее не растрепаны и грим не смазан. Око позвала Тодзи, и они уговорили Сэйдзюро вернуться за стол. Око принесла сакэ и старалась развеселить гостя, Тодзи привел Акэми. При виде унылого Сэйдзюро девушка улыбнулась.
– Акэми, налей молодому учителю чашечку!
– Хорошо, мама, – покорно отозвалась Акэми.
– Видите, какая она у нас, – сказала Око. – Почему всегда ведет себя как малое дитя?
– В этом ее прелесть, она так молода! – заметил Тодзи, подвигая дзабутон поближе к столу.
– Ей уже двадцать один!
– Двадцать один? Невероятно! Она такая маленькая, на вид ей не больше семнадцати.
Акэми, мгновенно оживившись, спросила:
– Правда? Я бы хотела, чтобы мне всегда было шестнадцать. Со мной произошло замечательное событие, когда мне исполнилось шестнадцать.
– Что же?
– Не могу рассказывать! – затараторила Акэми, прижимая руки к груди. – Вы знаете, в какой провинции мы жили в ту пору? В том году произошла битва при Сэкигахаре.
Око грозно взглянула на дочь.
– Трещотка! Надоела своей болтовней. Принеси лучше сямисэн!
Поджав губы, Акэми пошла за инструментом. Она устроилась поудобнее и запела под собственный аккомпанемент. Пела она для собственного удовольствия, а не для гостей.
Если ночью небо затянут тучи, Пусть царит тьма. Луна все равно скрыта Для глаз, подернутых слезой.Акэми спросила, прервав песню:
– Понимаешь, Тодзи?
– Не совсем. Послушаю, что будет дальше.
Даже самой темной ночью Я не собьюсь с дороги. О! Как ты зачаровал меня!– Ей все-таки двадцать один! – пробормотал Тодзи.
Сэйдзюро сидел молча, подперев голову рукой. После второго куплета он, словно очнувшись от забытья, произнес:
– Акэми, давай выпьем с тобой!
Он подал ей чашечку и налил подогретого сакэ. Акэми выпила залпом, протянула чашечку Сэйдзюро. Сэйдзюро опешил:
– Ты, оказывается, умеешь пить!
Сэйдзюро выпил из той же чашечки и предложил Акэми вторую, которую она тут же осушила. Для Акэми чарка, видимо, была маловата. Она достала большую чашку, и в течение получаса они опрокидывали одну чарку за другой.
Сэйдзюро недоумевал. Девушка выглядела лет на шестнадцать, губы ее, казалось, не знали поцелуя, взгляд был робок и застенчив, и в то же время она нализалась сакэ, как мужчина. Как только выпитое умещается в ее маленьком теле?
– Советую тебе остановиться, – обратилась Око к Сэйдзюро. – Этот ребенок способен пить всю ночь, не пьянея. Пусть лучше поиграет на сямисэне.
– Как забавно! – весело воскликнул Сэйдзюро.
Почуяв что-то неладное в голосе Сэйдзюро, Тодзи спросил:
– Как ты чувствуешь себя? Не перебрал?
– Не беспокойся, Тодзи. Сегодня, пожалуй, не пойду домой.
– И то дело! – ответил Тодзи. – Оставайся здесь столько ночей, сколько душе угодно. Правда, Акэми?
Тодзи подмигнул Око, и они направились в соседнюю комнату, откуда вскоре донесся их оживленный шепот. Тодзи объяснил, что молодой учитель в таком настроении, что наверняка пожелает провести ночь с Акэми. Если Акэми откажется, то им не миновать неприятностей. Конечно, самое главное – уважать чувства матери, поэтому Тодзи попросил назначить цену.
– Ну, как? – нетерпеливо требовал Тодзи.
Око приложила палец к набеленной щеке, что-то соображая.
– Решай поскорее! – подгонял Тодзи. Придвинувшись вплотную к Око, Тодзи зашептал:
– Он – подходящая пара. Отец – знаменитый учитель боевого искусства, у них полно денег. У его отца самая большая школа в стране. И Сэйдзюро не женат. Суди сама, какое заманчивое предложение.
– Я-то согласна, но…
– Никаких возражений! Решено! Мы оба останемся у вас.
В комнате было темно. Тодзи положил руку на плечо Око. В это время в задней комнате раздался какой-то шум.
– Что это? – спросил Тодзи. – У тебя другие гости? Око молча кивнула и прошептала на ухо Тодзи:
– Потом расскажу.
Как ни в чем не бывало они вернулись в комнату для гостей, где нашли крепко спящего Сэйдзюро.
Тодзи проскользнул в соседнюю комнату и улегся в постель. Постукивая пальцами по татами, он ждал Око. Она не появлялась. Веки Тодзи отяжелели, и он заснул. Проснулся он поздно утром следующего дня в полном недоумении от случившегося.
Сэйдзюро сидел в комнате, выходящей на реку, и пил сакэ. Око и Акэми держались радостно и приветливо, словно забыв про вчерашний вечер. Мать и дочь о чем-то уговаривали Сэйдзюро.
– Так вы берете нас с собой?
– Хорошо! Соберите закусок и сакэ не забудьте!
Речь шла о представлении Окуни Кабуки, которое устраивалось на берегу реки на улице Сидзё. Спектакль с музыкой, танцами и декламацией пользовался в городе невероятным успехом. Его придумала жрица по имени Окуни из храма Идзумо, и у представления объявилось множество подражателей. В оживленных кварталах вдоль реки появились балаганы, на подмостках которых исполнительницы соревновались в привлечении зрителей. Они для разнообразия включали в представления песни и танцы разных провинций. Актрисы, прежде зарабатывавшие в веселых кварталах, сейчас были желанными гостями в лучших домах столицы. Многие женщины выступали под мужскими именами, в мужских костюмах, разыгрывая захватывающие боевые сцены, демонстрируя воинские доблести.
Сэйдзюро смотрел на реку через раздвинутые сёдзи. Под маленьким мостом на улице Сандзё женщины полоскали белье, а по мосту взад-вперед проезжали мужчины верхом на лошадях.
– Они еще не готовы? – с раздражением спросил Сэйдзюро. Наступил полдень. Сэйдзюро уже не хотел смотреть представление, маясь от похмелья и ожидания.
Тодзи, все еще переживая вчерашнюю оплошность, был непривычно тих.
– С женщинами неплохо прогуляться, – ворчал он, – но когда все уже готовы к выходу, они вдруг заявляют, что у них прически не в порядке, а пояс-оби повязан косо. Кого угодно выведут из терпения!