Чтение онлайн

— Почему?

— Чашка дрожала так, что сразу стало понятно: моему другу сейчас очень больно. Чашка продолжала трястись, и меня пронзило: Недждет хочет мне сказать о чем-то важном. А потом вдруг она остановилась. Все решили, что этот человек именно в сию секунду и умер... Откуда им было знать, интересно?

— Откуда же? — спросила Сибель.

— Тем же вечером я искала в шкафу потерявшуюся перчатку и вдруг нашла на дне ящика носовой платок, который много лет назад мне подарил Недждет. Может быть, то была случайность. Но мне так не показалось. Я вынесла из этого урок. Потеряв близких или любимых, не надо делать им больно, призывая их души. Гораздо лучшим утешением многие годы может служить какая-нибудь вещь, которая напоминает о них. Скажем, сережка...

— Фюсун, доченька, идем домой! — позвала тетя Несибе. — Завтра у тебя экзамен, а у отца глаза уже закрываются!

— Подожди, мама, — решительно ответила Фюсун.

— Я совершенно не верю в спиритизм, — пожала плечами Сибель. — Но обязательно пошла бы на такой сеанс, чтобы посмотреть, во что играют люди и чего они боятся.

— Если вы скучаете по любимому человеку, что вы предпочтете, — спросила Фюсун, — собрать друзей и призвать его душу или найти какую-нибудь его старую вещь, например пачку из-под его сигарет?

Пока Сибель раздумывала над изящным ответом, Фюсун внезапно встала, потянулась к соседнему стулу и, взяв сумку, положила её перед нами. «Эта сумка напоминает мне о моем позоре. О стыде за то, что я продала вам подделку».

Я видел сумку на руке Фюсун, но не заметил, что она та самая, купленная мною. Но ведь мне её продала Шенай-ханым, и когда я встретил Фюсун на улице, то отнес сумку в «Милосердие»! Она еще вчера лежала там. Как же получилось, что сейчас эта сумка объявилась здесь? Я растерялся, как зритель в цирке перед ловким фокусником.

— Вам очень она идет, — похвалила Сибель. — К вашему оранжевому платью, к шляпке, так что я даже позавидовала вам, когда увидела. И пожалела, что вернула сумку в магазин. Вы очень красивая.

Я понял, что у Шенай-ханым еще много таких сумок. Может быть, продав одну мне, она положила на витрину новую, а третью дала на вечер Фюсун.

— Когда вы поняли, что сумка поддельная, вы больше ни разу не пришли к нам в магазин, — сказала Фюсун, мило улыбнувшись Сибель. — Это меня расстроило, но, конечно, вы абсолютно правы. — Открыв сумку, она показала её изнутри. — Наши умельцы отлично знают, как подделывать европейские марки. Но те, кто в этом разбирается, как вы, сразу видят копию. Я... — Внезапно она запнулась, замолчала, показалось даже, что едва сдерживает слезы. Однако, насупив брови, Фюсун начала произносить слова, которые, видимо, заготовила заранее: — Мне совершенно не важно, из Европы вещь или нет. Настоящая она или подделка, тоже не важно... Мне кажется, люди не любят поддельные вещи не из-за того, что они ненастоящие, а потому, что выглядят дешевыми. Для меня гораздо хуже — придавать значение не самой вещи, а её марке. Например, есть такие, кто считает главным не свои чувства, но что другие об этом скажут... тут она взглянула на меня.

— Я запомню надолго ваш вечер благодаря этой сумке. От всей души поздравляю вас! Вечер был просто незабываемым!

Она встала, моя красавица, и, пока мы пожимали ей руки, расцеловала нас обоих в щеки. Уже собираясь уходить, она заметила, что к столу приближается Заим, повернулась к Сибель и спросила:

— Заим-бей ведь лучший друг вашего жениха, не так ли?

— Да, — кивнула Сибель.

Когда Фюсун удалялась под руку с отцом, Сибель недоуменно пожала плечами: «Почему она об этом спросила?» — но в её словах не слышалось презрения. Можно было даже сказать, что Фюсун ей понравилась и произвела на неё впечатление.

Фюсун медленно удалялась, а я с любовью и восхищением смотрел ей вслед.

Заим сел рядом со мной:

— За столом твоей фирмы весь вечер шутили по поводу тебя и Сибель, — сказал он. — Хочу предупредить тебя как друг.

— Что значит «шутили», о чем шутили?

— В «Сат-Сате» каждый знает, что вы с Сибель по вечерам, когда все уходят, занимаетесь любовью на диване у тебя в кабинете... Шутили об этом. Кенан рассказал Фюсун. А Фюсун мне. Она страшно обижена.

— Что опять стряслось? — спросила подошедшая к нам Сибель. — Что тебя опять так расстроило?

Я не спал всю ночь. Меня душил страх потерять Фюсун. Ненадолго заснуть мне удалось только под утро. Едва открыв глаза, я побрился, вышел из дома и долго бродил по окрестным улицам. На обратном пути сделал крюк и прошел мимо Технического университета в Ташкышла, здание которого было построено сто пятнадцать лет назад, где Фюсун сдавала экзамен. Перед большой дверью, откуда некогда выходили усатые османские генералы в фесках, посещавшие курсы военной подготовки, сейчас рядами сидели замотанные в платки мамаши и нервно курившие отцы, ожидая своих чад с экзамена. Я напрасно искал тетю Несибе в толпе родителей, читавших газеты, беседовавших либо, от нечего делать, просто смотревших на небо. В проемах между высокими окнами на каменных стенах до сих пор виднелись следы от пуль солдат «Армии действия», свергнувших шестьдесят шесть лет назад султана Абдул-Хамида. Глядя на эти высокие окна, я помолился Аллаху, чтобы он помог Фюсун ответить на все вопросы и чтобы после экзамена она, веселая и довольная, пришла ко мне в «Дом милосердия».

Но в тот день Фюсун не появилась. Я думал, она просто сердится на меня и все скоро уладится. С того момента, когда пробил наш час и яркое июньское солнце сквозь занавески хорошо прогрело комнату, минуло уже немало времени. Видеть пустую кровать было невыносимо, и я вышел побродить по улицам. Глядя на военных, коротавших воскресный день в парке, на детей, которые кормили с родителями голубей, и на всех, кто сидел на набережной, смотрел на пароходы и читал на скамейках газеты, я пытался убедить себя, что на следующий день Фюсун обязательно придет. Но она не пришла ни тогда, ни потом.

Каждый день в условленный час я ждал её в «Доме милосердия». Решив, что будет еще больнее от того, что так долго длится ожидание, я появлялся не раньше чем без пяти два. Входил туда, дрожа от нетерпения. Первые десять-пятнадцать минут к боли, ощущавшейся где-то между сердцем и желудком, примешивалась надежда. Я не находил себе места, то и дело выглядывая из окон на улицу. Почему-то сразу бросилось в глаза, что у дома перед дверью висит ржавый фонарь. Я в очередной раз немного прибирал комнату, внимательно прислушиваясь к звукам в парадной, и иногда решительный стук чьих-то каблучков напоминал мне её шаги. Но всякий раз проходили мимо, и я с болью понимал, что входной дверью, совсем как она, сейчас хлопнул кто-то другой.

Часы, сожженные спички и спичечные коробки, собранные в моем музее воспоминаний, лучше меня расскажут, что я чувствовал те первые десять-пятнадцать минут, когда постепенно начинал понимать, что Фюсун не придет и сегодня. Боль во мне бушевала морским прибоем, и, меряя шагами комнату и поглядывая в окна, я иногда останавливался где-нибудь в углу, прислушиваясь к шуму его волн. В гробовой тишине квартиры яростно тикали часы, и я, надеясь отвлечься, принимался отсчитывать минуты и секунды. Когда приближался назначенный час нашей встречи, во мне отчего-то, как весенний цветок, распускалась надежда, и мне казалось, что сегодня она обязательно появится, уже близко. В такие минуты мне хотелось, чтобы время летело стремглав. Но злосчастные пять минут никогда не кончались. Однажды я честно признался, что обманываю себя и на самом деле мне не хочется, чтобы эти пять минут прошли, потому что Фюсун, наверное, больше никогда не откроет дверь «Дома милосердия». Когда наступало ровно два часа, я не мог понять, радоваться ли мне, что наступил час нашего свидания, или расстраиваться, потому что с каждой минутой вероятность появления Фюсун становилась меньше. Я, словно путешественник, грустно глядя с палубы отплывающего корабля на отдаляющуюся пристань, сознавал, что каждая прошедшая секунда удаляет меня от моей возлюбленной, и пытался убедить себя, будто на самом деле прошло не так уж много времени, стараясь мысленно соединять секунды и минуты в небольшие отрезки. Я решил, что расстраиваться следует не каждое мгновение, а лишь раз в пять минут. Так я переносил боль, которую мог бы ощущать постоянно, на последнюю, пятую минуту. Когда отрицать, что и та канула в небытие, становилось невозможным, то есть когда её опоздание превращалось в реальность, которую приходилось признавать, боль впивалась в меня шипами. И я карабкался по лестнице памяти, твердя, что Фюсун всегда опаздывала на наши встречи на пять-десять минут (мне уже было не понять, правда ли это), и в каждые из последовавших пять минут испытывал чуть меньше страдания, но все равно с надеждой мечтал, что сейчас раздастся звонок в дверь и я увижу её в своих объятиях. Сначала, конечно, изображу обиду за то, что она не приходила в предыдущие дни. А может быть, прощу её, как только увижу. К этим беспорядочным фантазиям примешивались воспоминания, и тогда попавшаяся мне на глаза чашка, из которой Фюсун пила чай в нашу первую встречу, или маленькая вазочка, которую она случайно взяла в руку, когда с любопытством обходила квартиру, восстанавливали въяве мгновения, проведенные с ней. Проходило еще пять минут потом еще пять, затем десять, а я все отказывался сознавать и, ощущая безысходность, разумом вынуждал себя смириться с тем, что Фюсун не придет, ни сегодня, ни завтра, и тогда боль становилась такой нестерпимо сильной, что, не выдержав её, я падал, точно больной, на нашу постель.

Мне захотелось поместить в своем музее схему строения человека с рекламы обезболивающего средства «парадизон», продававшегося в те дни в стамбульских аптеках, чтобы посетители понимали, где возникала, обострялась и как распространялась по моему телу любовная боль. Появляется она (и в тот момент терпеть её особенно трудно) слева, над желудком. Уиливаясь, боль мгновенно заполняет грудную полость, перебираясь, таким образом, с левой части груди на правую. Мне казалось, что в меня вкрутили отвертку или воткнули острый гвоздь и теперь железный штырь раздирает мне внутренности. Будто у меня внутри, из желудка, разливается концентрированная кислота либо меня жалят крохотные медузы. Растекаясь по телу, боль захватывала все новые пространства, просачиваясь в голову, в затылок, в спину, в мечты, в фантазии, в воспоминания. Она душила меня. Иногда собиралась комком на животе, прямо у пупка, и, словно едкая жидкость, перетекала к горлу, в рот, — мне становилось страшно, что она меня убьет, у меня ныло все тело, а я стонал от муки. Боль на мгновение стихала, если я бил кулаком по стене, старался присесть или отжаться, выполнить любое физическое упражнение, но лишь затем, чтобы вскоре нахлынуть с новой силой. Даже в те минуты, когда она усмирялась, её крохотные капли продолжали просачиваться мне в кровь, будто вода из неисправного крана. Иногда боль достигала глотки, и мне делалось трудно глотать; иногда переходила на спину, на плечи, в руки. Но источник её всегда находился над желудком, возникала она всегда именно там.