Чтение онлайн

— Ходят тут толпой праздношатаи, кто лошадку угостит мороженым, чтоб у нее бока потом раздуло, кто свинью одарит шоколадом, а кто и курочку усыновит, в сумку ее раз, и нету курочки.

И снова нависал над пищей.

Было вкусно, хорошо, уютно, и лишь одно смущало Шомера: в углу просторной кухни стоял голодный секретарь, и старался не смотреть на стол, уставленный закусками. По властному жесту владыки разливал по мелким стопкам разноцветные настойки и тут же возвращаясь на свою стоянку. Они уже как следует поддали; начав зеленоватой, пахнущей летом смородиновкой, неспешно добрались до розовой перцовки и чесночного «еврейского» настоя, а под конец расслабленного ужина отведали и самогонки, со сладким оттенком айвы.

Теодору было трудно говорить; язык его совсем не слушался, а слова упорно не желали вспоминаться. Приходилось ограничиваться рубленными фразами. Подлежащее, сказуемое, точка.

— А как намерен помирать? — обыденно полюбопытствовал владыка. — Думал уже, или все на потом?

— Конечно, думал. Как не думать. Есть место. Рядом с мамой, папой.

— А кому завещаешь ухаживать? Дети небось по столицам?

— Что называть столицами… неважно. Я оплатил аренду. Сам. Девяносто девять лет. А там посмотрим.

— Молодец, похвально. А кремироваться будешь или как?

— Кремироваться не хочу. Так лягу. Сам собой. Как есть.

— Совсем хорошо. А то ввели сегодня моду, забирают жаркое в горшочке, ставят, представляешь, Федор, дома на полочку. На по-лоч-ку. Язычники. А меня положат здесь, в монастыре. Хорошее место, в ограде. Боишься умирать? только честно.

— Не хочу. Но не боюсь. Я не узнаю. Меня отключат… от розетки. И всё.

— Нет, Федор, ты не прав, не всё! Я точно знаю, что не все. — Глаза у Петра загорелись; он энергично подался вперед, стал горячо дышать в лицо. — А вот как я буду умирать, не понимаю. Думаю, думаю... Ты в открытом бассейне бывал? Зимой?

— Не бывал.

— Нет, а ты побывай. В душевой распаришься, из нее в холодный коридорчик, а из коридорчика в такую… как сказать… купель. Подныриваешь под загородку, вода обжигает, ух, она такая… тяжелая, как сдавит, открываешь глаза, зеленая муть! Но выныриваешь, а вокруг дымится пар, круглые головы в резиновых шапочках… неземное… вдыхаешь полной грудью…

— Понял. Это рай. Но неприятно. Не хочу.

— Да при чем тут рай! — по-детски обиделся Петр. — Я тебе про то, как будем умирать, а ты… Вообще, запомни: в этой жизни только смерть и интересна.

И Теодор не смог не согласиться. Хотя он, кажется, эту мысль уже встречал. Наверное, какая-то цитата.

— Слушай, — глаза епископа слегка пригасли, но какой-то странный отблеск все же сохранился. — А давай посмотрим нашу лавочку. Ярослав, неси ключи.

11

Лавочка располагалась в боковой пристройке; в нее вел низкий, узкий коридор, хило высвеченный старой лампой. Зато торговый зал сверкал, как дворец бракосочетаний; с потолка свисала люстра, наподобие паникадила, а в торговых витринках, чересчур напоминающих музейные, прощально возлежали лаковые строгие ботинки, сияющие чистотой рубашки, ленинские галстуки в горошек, пиджаки вороньего крыла, чернильные платья с молочными воротничками, наборы белых тапочек, траурные повязки, платочки, темные очки.

— Ну что, ну как? Моя идея! — похвастался владыка Шомеру. — Как-то ночью не спалось, и вдруг подумалось: а ведь покойников-то надо хоронить! В смысле обряжать. А если у кого-то нет готового костюма? А вдовам где вуальки брать? Никто ж другой не позаботится. Значит, надо нам заняться. И ты знаешь, Федор, дело-то пошло! Из города едут, заранее звонят, ну, когда уже все ясно… чтобы нужный размер подобрали.

Видно было, что владыка получает удовольствие, показывая свежему человеку свое любимое детище. А по благочестиво-скучному лицу секретаря нетрудно было догадаться, что своих он каждый божий день терзает похоронной похвальбой, и все время говорит одно и то же: не спалось… размерчик… позаботились… Но Теодору было интересно; он даже пожалел, что не ему первому пришло такое в голову; конечно, он бы такой магазин не открыл, замотивировать в музее невозможно… а все равно чуть-чуть обидно, что не он.

— Но ты на цены посмотри, Феодор! а?

На девически розовых бирках были детским почерком нанесены смешные цены.

— Ты представляешь где-нибудь дешевле?

— Не представляю, нет.

— А вот теперь гляди, открою тайну.

Со счастливым детским смехом владыка отворил витринку, отстегнул крепежные булавки, и жестом опытного фокусника выхватил черный пиджак: але! оп! Оказалось, пиджак без спины, никакой подкладки нет, изнаночные швы пропущены внахлест. Точно так же были сшиты и сорочки; это были не рубашки, а односторонние накидки, торжественные покрывала с пуговками и воротничками.

— На, теперь ботиночки пощупай.

Лакированные туфли были из литой резины; ленинские галстуки из тонкого раскатанного пластика.

— Себестоимость копейки, цены сам видишь какие, прибыль знатная, людям — весьма хорошо! Пойдем, еще по рюмочке, и за дела.

12

Шомер окончательно распарился, снял пиджак, отчего почувствовал себя совсем как дома, и растроганно сказал:

— Владыка! Нет слов. Объедение. А настойки какие…

— Это мне с родины шлют.

— А где же ваша родина?

— Родина моя не здесь. Далеко… отсюда не видать. Вы про такие места не слыхали. Камяты. Большие Камяты.

— Да как не слышал? Я с Черновцов.

— Ты — с Черновцов!

Владыка библейски воздел свои легкие руки, рукава опали и под ними обнаружилась песочная рубашка в клетку, с обтерханными грязными манжетами:

— Поверить не могу. Земляк.

Так вот откуда этот дивный выговор, отдающий родительской лаской!

— Так мы ж и вправду почти земляки. Невероятно.

— А жил там где?

— Где? В Черновцах? Да прямо за киношкой.

— «Жовтень»! Ну да. Конечно. Нас туда возили на автобусе, целых два раза.

Ярослав переминался с ноги на ногу; старики забыли о его существовании, они безумно токовали, обрывки фраз летели во все стороны, как щебенка из-под буксующих колес.

А митрополичьи стены? там же эти, ваши, магендовены!

Во-первых, могендоведы. А во-вторых, не зря же мы давали вам денег?

А крыши какие! не хуже, чем во Львове!

Да.

Владыка, если малость выпьет с гостем, может говорить часами; в полночь прекращает есть и пить, потому что утром служит литургию, но молоть языком — продолжает. И тра-та-та, и ти-ти-ти. А Подсевакин стой. У него уже развилось плоскостопие, и на икрах вздулись вены — стоять приходится практически весь день, и в алтаре, на долгих монастырских службах, и во время затяжных обедов. Но все же при владыке хорошо.